Шрифт:
– В прекрасном месте, – добавил я, на миг забыв, что, возможно, уже не смогу там жить.
Собеседник посмотрел на меня, как голодающий на того, кто только вернулся с банкета.
– Расскажите мне о нем, – попросил он.
– Ну, это монастырь. Ему двести лет.
– Часто вы его покидаете?
– Почти никогда. Мы не верим в Странствия.
Он схватил меня за предплечье, прежде чем я успел сделать глоток.
– Вы не верите в Странствия? Я не ослышался?
– Мы – Орден созерцателей, – пояснил я. – И одно из пожеланий основателя нашего Ордена заключалось в том, чтобы мы размышляли о земных Странствиях. Мы пришли к выводу, что большая их часть не нужна и ведет в тупик.
– О, Боже, сэр! – в глазах соседа впервые за время полета вспыхнул живой интерес. Нельзя сказать, что он прямо-таки развеселился, но его напряженность вдруг превратилась из отчаянной в азартную. – Расскажите поподробней об этом месте! – воскликнул он. – Расскажите все!
Так я и сделал. Между глотками «Джека Дэниелса» – и неустанным обновлением маленьких полненьких бутылочек, приносимых маленькой полненькой стюардессой – я рассказал ему все. Я поведал о нашем основателе Израэле Запатеро, и о том, как посреди океана он испытал видение святых Криспина и Криспиниана. Я рассказал историю этих святых, историю Запатеро и нашего Ордена. Я изложил наши размышления о Странствиях, наши выводы, постулаты и предположения. Я подробно, одного за другим, описал своих братьев.
Все это потребовало немало времени, и немало «Джека Дэниелса».
– Похоже на рай! – воскликнул сосед в какой-то момент.
– Это и есть рай, – ответил я и, посмотрев на собеседника, увидел, что тот в слезах. Ну, я был тоже.
Он задавал вопрос за вопросом, требуя все больше и больше подробностей.
И еще «Джек Дэниелс», еще и еще. Я разжился сувенирными бутылочками для всего нашего братства, и даже с лихвой. Я рассказал про наш традиционный рождественский ужин, наш чердак, двор, виноград, кладбище, часовню и погреба.
И, наконец, я рассказал о нашем нынешнем бедственном положении. Бульдозеры, застройщики, грядущие скитания по пустыне.
– О, нет! – воскликнул сосед. – Этого не должно случиться!
– Вся надежда потеряна, – сказал я.
А затем, будучи уже изрядно под мухой после «Джека Дэниелса», я поглядел на него, нахмурившись, и задумался: «Что, если Бог послал мне этого человека в последний момент – machina ex Deus [94] – с его неожиданным планом спасения, который все изменит?»
94
Брат Бенедикт нарочно или спьяна меняет порядок слов в расхожем выражении Deus ex machina (лат. «Бог из машины»), изначально означающем драматический прием в античном театре, вмешательство в сюжет высших сил. В наше время и в переносном смысле: чудесное непредсказуемое спасение, решение проблемы.
Увы. Я видел, как он качает головой, и понял: он такой же смертный, как и я.
– Это преступление, – произнес он.
– Безусловно, – согласился я, пытаясь справиться с крышкой очередной бутылочки «Джека Дэниелса». По какой-то причине, они с каждым разом становились все хитрее, и не сразу поддавались откручиванию.
– Но вы переедете в другое место, разве нет?
– О да, конечно. Мы не распадемся.
– И вы не священники, я так понял? В ваши ряды могут принять человека с улицы. Как тот брат Эли, о котором вы рассказывали – резчик по дереву.
– Безусловно, – снова сказал я. Я вдруг осознал, как мне нравится произносить вслух это слово. Я повторил еще раз: – Безусловно.
Мистер Шумахер замолчал. Когда я взглянул на него, то увидел, что он глубоко задумался, покусывая нижнюю губу. Я не отвлекал его от размышлений и, наконец, он пробормотал:
– Я все равно почти не вижу семью. Они даже не заметят разницы.
Я чуть не произнес: «безусловно», но сдержался. В конце концов, ко мне никто не обращался, и я не был уверен, что «безусловно» – подходящая к ситуации реплика. Мистер Шумахер продолжал раздумывать, не озвучивая своих мыслей, а я допил последнюю маленькую бутылочку «Джека Дэниелса». Подняв глаза в поисках стюардессы, чтобы попросить еще, я увидел, что она идет по проходу в мою сторону, останавливаясь и что-то говоря каждому пассажиру. Поравнявшись со мной, она повторила:
– Пожалуйста, пристегните ремни, мы вскоре приземлимся.
– Больше никакого «Джека Дэниелса»?
Улыбнувшись, она покачала головой.
– Извините, отец.
– Брат, – поправил я, но она уже удалилась.
Я шагал, издавая звон. Множество маленьких бутылочек «Джека Дэниелса» были припрятаны в глубинах моей рясы и позвякивали при каждом движении, словно я превратился в живой колокольчик на ветру.
Чуть раньше мы зашли на посадку, спускаясь сквозь предвечернее небо над Нью-Йорком, и, наконец, самолет остановился на взлетной полосе. Дверь открылась, за ней оказался коридор – неужели этот коридор проделал весь путь из Пуэрто-Рико вместе с нами? – и мы с мистером Шумахером присоединились к череде пассажиров, покидающих самолет. Я нес свою виниловую туристическую сумку с электробритвой, будильником и носками брата Квилана, а у мистера Шумахера был потрепанный брезентовый баул на молнии.
Мой сосед молчал на протяжении всей посадки и не проронил ни слова, пока мы не прошли через таинственный коридор, оказавшись в здании терминала. Тут он спросил:
– У тебя есть багаж?
Я приподнял туристическую сумку.
– Вот.
– Нет, еще. Который нужно забрать. – Он указал на знак со стрелкой и надписью: «Багаж».
– О, нет, – ответил я. – Это все, что у меня есть.
– Разумно, – заметил мистер Шумахер, – странствовать налегке. – Затем он помрачнел, нахмурил брови и добавил: – Если вообще странствовать.