«Ты знала вчера, ты знала прошлой ночью, что между нами все кончено; это лишь вопрос времени».

Наконец, Эйлин появилась из дома, в синем махровом халате поверх сиреневого купальника. Глядя на нее, я понимал: возвращение к целибату будет непростым. Но это было непросто и первый раз, десять лет назад. Зуд мало-помалу уймется, как это было десять лет назад; воздержание делает сердце холоднее.

В руке Эйлин держала стакан – очевидно с ромовым коктейлем, что было необычно в такую рань. Ее лицо выглядело осунувшимся, особенно это было заметно вокруг рта и глаз, словно кожа там утратила способность выдерживать солнечные лучи и стала иссыхать. А взгляд был нежным и в то же время жестким. Подойдя ко мне, Эйлин опустилась рядом на песок и сказала:

– Я хочу поговорить с тобой.

– И мне нужно кое-что тебе сказать, – ответил я.

– Сначала я. Тебе нужно вернуться.

Это прозвучало неожиданно резко. Мой желудок затрепетал, мне захотелось притормозить события.

– Я люблю тебя, – сказал я, потянувшись к ее руке.

Эйлин не позволила мне прикоснуться к себе.

– Я знаю, – сказала она. – Но ты не можешь остаться. Это не принесет ничего хорошего ни одному из нас. – Затем Эйлин добавила: – Все, чего я добилась – заморочила тебе голову, сделала тебя несчастным, сбила с толку. Тебе нужно вернуться туда, где ты был до того, как я появилась в твоей жизни.

Потом она сказала:

– Это здание монастыря, ненавистное место, оно не позволит нам быть вместе.

Следом она сказала:

– Я непостоянна, а ты – наоборот. Я все время бегу либо к чему-то, либо от чего-то. Так будет всю мою жизнь. Если ты останешься со мной – однажды я уйду от тебя, и не смогу выносить чувство вины.

И наконец она сказала:

– Ты знаешь, что я права. Ты знал это еще вчера – нам нет смысла продолжать.

Эйлин озвучила все мои реплики. Мне оставалось только произнести:

– У меня забронировано место на утренний рейс в среду.

Эйлин отвезла меня в аэропорт. Две последние ночи я спал на плетеном диване в гостиной, не притрагивался к рому с принятия решения и снова облачился в рясу и сандалии. Кроме того, я был физически измучен недосыпанием, эмоционально – основными событиями, и морально – поскольку продолжал жаждать тела Эйлин, как и раньше. Даже сильнее. Мы провели неделю вместе, и «перекрыть этот кран» на словах было куда легче, чем на деле. Ее близость в «Пинто» вызывала у меня дрожь.

Но я был тверд – или слаб, зависит от точки зрения – и не изменил своего решения. Мы приехали в аэропорт, Эйлин проводила меня до пункта досмотра, и мы попрощались, не касаясь друг друга. Рукопожатие выглядело бы нелепо, а нечто большее представлялось слишком опасным.

В конце, когда я уже отходил от нее, Эйлин сказала:

– Извини, Чар… Извини, брат Бенедикт. За все, что сделала тебе семья Флэттери.

– Семья Флэттери подарила мне любовь и приключение, – сказал я. – За что тут просить прощения? Я буду вспоминать тебя, Эйлин, всю оставшуюся жизнь, и не только в своих молитвах.

Затем она поцеловала меня в губы и убежала. Хорошо, что она убежала.

Моим соседом во время обратного рейса оказался худощавый мужчина лет пятидесяти с тоскливым выражением лица. Когда я занимал место у прохода, он бросил на меня быстрый и резкий взгляд, а затем снова уставился за окно, мрачно обозревая мир снаружи.

Салон самолета был заполнен менее, чем наполовину, и большинство пассажиров – как и мой сосед – путешествовали в одиночку. Все путешественники, отправившиеся на праздничный отдых, вероятно, уже добрались до мест назначения, остались лишь одинокие странники, совершающие, судя по всему, деловые поездки.

Самолет взлетел. Стюардесса принесла моему соседу «Джек Дэниелс» [91] со льдом, а мне чашку довольно бледного чая. Некоторое время мы летели в тишине. Новая порция «Джека Дэниелса» планомерно сменяла выпитую. Мне понравились эти маленькие бутылочки, но я стеснялся выпросить себе пустую. Я читал собственный журнал авиакомпании, решал в нем кроссворд и думал о том, как поживает семья Разас. Это путешествие, безусловно, было совсем другим.

Мой сосед напористо поглощал «Джек Дэниелс», опустошая одну маленькую бутылочку за другой – не с удовольствием, а словно выполнял некую обязанность. Что-то среднее между принятием лекарства и причастием. Он пил маленькими размеренными глотками, не на показ и не торопясь, но в его неумолимости прослеживалась способность истребить все запасы «Джека Дэниелса» в мире, если человек задастся такой целью.

Я дочитал журнал, вернул его в карман на спинке переднего кресла, и тут мой сосед произнес с глубочайшим отвращением:

– Странствия. Пф-ф.

Я посмотрел на него с легким удивлением. Он угрюмо таращился на спинку кресла перед собой, словно раздумывая: не укусить ли ее. Вероятно, он говорил не со мной, но мне было слегка любопытно, немного скучно, и я изо всех сил гнал от себя мысли о том, чтобы выпрыгнуть из самолета, вплавь вернуться к Эйлин и прильнуть к ней, как ткань, насыщенная статическим электричеством, поэтому я спросил: