После третьего звонка я поднял трубку.

– Алло?

– Где моя дочь? Дайте мне поговорить с Эйлин. – Голос звучал тяжко, сердито и в то же время нерешительно.

– Э-э, я даже не знаю… Подождите, я только…

– Минутку, – сказали на том конце, – это монах?

– Да, сэр.

– И что же, черт возьми, ты творишь? Ну ты и фрукт – нападаешь на человека через его семью.

– Что? – Я был столь ошеломлен, что не мог придумать другого ответа.

– И ты считаешь это христианским поведением?

– Я?

– Слушай, – сказал собеседник, – я никогда не утверждал, что я безгрешен. Но я просто пытаюсь пробиться в этом мире. Эта сделка с Дворфманом может вытащить меня из глубокой дыры.

– В договоре аренды говорится…

– Да, аренда, – произнес он. – А в договоре сказано, откуда я беру деньги для выплат по процентам? У меня уйма непогашенных кредитов, у меня масса землеройной и тяжелой строительной техники, и за все нужно платить. Думаешь, я прихожу в «Мак Трак» или «Катерпиллар», вытаскиваю из кармана семьдесят две штуки и говорю: «Дайте-ка мне одну из этих ваших больших желтых хреновин с большими колесами». Думаешь, так это работает?

– Я понятия не имею, как это ра…

– Да, не имеешь, и я чертовски хорошо это знаю. Ты болтаешься без дела, жжешь свечи, постоянно молишься, и у тебя все пучком. А я по уши в кредитах. У меня серьезная техника; одни только проценты обходятся мне в четыре тысячи сто долларов в месяц, и нет работы, чтобы покрыть эти расходы. Если я просрочу платежи, технику заберут, и я потеряю все вложения. А если появятся новые подряды – как мне участвовать в торгах без техники? Не смеши меня.

– Я не сме…

– Меня душит инфляция, – продолжал он. – Мало того, что я выбрал не тех кандидатов по округу Нассау для поддержки, так еще и денег под заклад нигде не добыть. Никто ничего не строит. Хочешь, расскажу тебе о профсоюзах?

– Нет, я не думаю, что…

– Верно, ты не захочешь слушать про все это дерьмо. Мои красные кровяные тельца лопаются, как петарды, мне жить, может, осталось пятнадцать минут, а все, что ты хочешь – петь григорианские гимны на Парк-авеню. Почему на Парк-авеню?

– Мы не поем григорианские…

– ПОЧЕМУ НА ПАРК-АВЕНЮ? ЧТО, ВО ИМЯ ХРИСТА, ВЫ УЦЕПИЛИСЬ ЗА ЭТУ ПАРК-АВЕНЮ?

– Мы были там первыми, – сказал я.

– О, ты меня без ножа режешь, – сказал он.

– Я сожалею о ваших финансовых затруднениях, – сказал я. – Я понимаю, вы не пошли бы на эти крайние меры, если бы не…

– Заткнись, – произнес он тихо, почти спокойно.

– Что?

– Ты смеешь что-то говорить о крайних мерах, – сказал он. – Ты, настроивший мою дочь против меня.

– Нет, я не…

– Не говори, что ты этого не сделал, ты, бледное ничтожество. Ты настроил мою чертову дочь против меня!

– Вы имеете в виду: рассказал ей правду?

– Самодовольный сукин сын.

– Я позову Эйлин к телефону.

– Нет, – сказал он, еще тише и спокойней, чем до этого. – Постой. Я хочу предложить тебе сделку.

– Сделку?

– Что мне этот строительный бизнес, да? Моя семья занималась им три поколения, ну, рухнет он – и что с того? У меня есть доля в оптовой торговле алкоголем, с голода я не помру, верно?

Я понятия не имел, к чему он клонит.

– Вам виднее, – сказал я.

– Так вот в чем сделка, – продолжил он. – Ты скажешь моей дочери, что солгал.

– Я не стану…

– Выслушай сперва, – сказал он. – Моя маленькая доченька очень важна для меня, и больше всего мне хотелось бы сейчас переломать тебе руки и ноги. Но это не принесет мне никакой пользы.

– Мне тоже.

– Ты меня не волнуешь. Слушай сюда. Ты скажешь ей, что солгал, и убедишь ее в это поверить. А затем вернешься в свой проклятый монастырь и будешь держаться подальше от моей дочери всю оставшуюся жизнь.

– Мистер Флэттери, я не могу…

– Ты можешь дослушать? Взамен ты получишь копию договора аренды.

Я молчал. Не мог найти слов.

– С пунктом о праве продления, – сказал он, – до первого января.

Я продолжал молчать. Мне по-прежнему нечего было сказать.

– Ну? По рукам?

Леди или монастырь.

– Хм, – произнес я.

– Что?

– Я… я не знаю.

– Чего ты не знаешь? Ты считаешь, что влюблен в нее? Но ты же монах!