– Почему? Ты же мог бы опознать Альфреда, разве нет?

– Да, но только я. Никто больше его не видел.

– А как насчет моего брата? Разве его никто, кроме тебя, не видел?

– Не в лицо, – сказал я.

Эйлин смерила меня протяжным оценивающим взглядом.

– Не удивлюсь, если ты скажешь, – произнесла она, – что это ты обнаружил микрофон.

Я, наверное, виновато покраснел. С какой стати я чувствовал вину, точно зная, что невиновен?

– Да, – сказал я, с трудом выдерживая ее взгляд.

– Минутку, папа, – сказала Эйлин в трубку, и на этот раз она приложила к ней ладонь, чтобы наш с ней диалог никто не услышал.

Она рассматривала меня, и она никогда еще не выглядела настолько красивой, хотя это была некая неземная красота. Тонкая кожа натянулась на скулах почти до синевы, а глаза были так глубоки, что казалось, будто Эйлин изучает меня, глядя из глубин собственной головы.

Я вытерпел ее взгляд – хотя и с трудом – стараясь выглядеть невинно, и, наконец, она спросила:

– Чарли, это какая-то подстава?

– Нет! Конечно, нет. Зачем мне… что я от этого выиграю?

– Я тоже задаю себе этот вопрос, – сказала она. – Чего ты рассчитываешь добиться?

– Послушай, – сказал я, – я ничего не могу доказать, и я даже не собирался рассказывать тебе эти детали. Я только хотел узнать, что ты имела в виду, когда сказала, что можешь нам помочь. Но я влез в… во все это, и теперь я уже сам не знаю, чего хочу.

– Мой отец говорит, что мы нуждаемся в деньгах, – сказала мне Эйлин. – Когда я сказала, что могу помочь, я имела в виду, что знаю – отца мучила совесть из-за продажи монастыря. Он ругался и пытался оправдываться перед нами, а я знаю, как найти к нему подход, когда он так себя ведет. Но если наша семья близка к разорению – это все меняет. Я не смогла бы уговорить отца передумать, даже если бы захотела, а с чего бы мне хотеть? Если семья разорится – я тоже разорюсь. Уж поверь, никаких алиментов от Кенни Боуна я не получаю.

– Но как быть с тем, что все это бесчестно? – спросил я. – Что, если монахи в своем праве, так прописано в договоре аренды, но их обманывают ради того, чтобы ты могла по-прежнему развлекаться с этими… с этими людьми, что тебя окружают?

– Что не так с этими людьми? – вспылила Эйлин.

– Ничего, – твердо сказал я. – Я думаю, они потрясные. [82]

Телефон уже некоторое время раздраженно трещал, как комар, пойманный в коробочку из-под таблеток, и Эйлин резко бросила в трубку:

– Ты можешь подождать всего однуминутку?

– Твой отец отрицает наличие такого пункта в договоре? – спросил я. – Ты спрашивала его об этом?

Эйлин не ответила на мой вопрос. Снова прикрыв трубку ладонью, она прошипела:

– Эй, что это за разговорчики о здешних людях? Они же хорошо к тебе отнеслись, разве нет?

– Они замечательные люди, – сказал я. У меня иногда слишком длинный язык. – Но они не имеют никакого отношения к делу. Суть в том…

– Суть не в том, – сказала Эйлин, – имеют или не имеют они отношение ко всей этой ерунде про микрофоны, поджоги и драки из шпионских фильмов и прочим глупостям. Просто ты считаешь себя лучше нас.

– Нет, я вовсе не…

– Ты думаешь, что мы глупые никчемные люди, бесцельно тратящие свою жизнь, а ты какой-то святой. И у вас целая шайка святых на Парк-авеню.

Осознание, что Эйлин обвиняла меня в том же отношении к ее друзьям, что придерживалась сама – иначе почему она постоянно пыталась вырваться из их круга? – ничуть мне не помогло.

– Я никогда не говорил, что я святой, или кто-то из нас…

Она швырнула трубку на рычаг, прервав разговор, и вскочила на ноги.

– Ты думаешь, что можешь пристыдить меня и тем самым заставить помочь тебе?

– Пункт договора! – взвыл я, указывая на телефон. – Ты не спросила отца про этот пункт!

– Да ты посмотри на себя! – бросила Эйлин мне вызов. – Тоже мне – святоша! Явился сюда, как обычный проходимец, запрыгнул ко мне в постель, а теперь пытаешься настроить меня против моей собственной семьи, против моих друзей! Ты просто невероятный лицемер!

– Я никогда не пытался…

Но я напрасно сотрясал воздух. Развернувшись на каблуках, Эйлин удалилась в спальню и захлопнула за собой дверь так, что задрожал весь дом. А спустя мгновение до меня донесся щелчок замка.

Я по-прежнему стоял, пытаясь сообразить, что я мог бы сказать сквозь закрытую дверь, когда раздался звонок телефона. Я взглянул на него, снова на дверь; телефон опять зазвонил.

Нет, она не выйдет. Ни ради меня, ни ради того, чтобы ответить на звонок, ни ради чего-либо еще.