— Я не хочу об этом говорить. — Я направляюсь на кухню.

— Мне очень жаль, потому что я не собираюсь уходить, пока ты наконец не начнёшь говорить. И я должна предупредить тебя, что, если девочки не получат удовлетворительных новостей к концу следующей недели, здесь соберутся обеспокоенные подруги. Мяч на твоей стороне. — Дойдя до кухонной двери, я оборачиваюсь, а Селина остаётся в той же самой й позе, что и раньше.

— Это не вендетта. — Повторяю я.

— Сядь сюда, — она хлопает по пустому месту рядом с собой, — и объясни мне.

Её тон, взгляд и озабоченность настолько отличаются от её обычного беззаботного и непоследовательного поведения, что я разворачиваюсь обратно и сажусь на диван.

— Начнём с того, что этот человек мне не отец. Отец – это тот, кто воспитывает, а насколько я знаю, у меня нет ни отца, ни матери.

Правда, заключённая в моих словах, оставляет горький привкус во рту и возвращает ощущение стеснения в животе, которое я испытала два дня назад, когда прочитала имя «Таварес Медиа» в списке, присланном Флавио. Такое же стеснение я испытываю каждый раз, когда думаю об Андерсоне Таваресе и о том, какой другой могла бы быть моя жизнь, если бы он просто взял на себя ответственность. Мужчине, который беременную от него женщину нанял в качестве домашней прислуги, а затем уволил, обвинив в воровстве и пригрозил посадить в тюрьму, если она кому-нибудь расскажет, что носит его ребёнка, не хватало духа.

Он отправил её обратно в Сан-Паулу, дав достаточно денег, чтобы оплатить аборт. Никаких дальнейших действий и планов на будущее. Настоящий трус. Трудно поверить, что в конце XX века подобное могло произойти и остаться незамеченным. Но это так.

За половину моей жизни, проведённой с матерью, она ни разу не назвала мне имени моего отца. Именно Кристина, после того как я настойчиво просила её об этом, помогла мне разобраться в моём прошлом. Я должна была знать. Хотя я тысячи раз слышала, что у меня нет отца, я не имела представления о причинах этого. Какая-то часть меня, глупая и наивная, всё ещё надеялась, что он просто не знает о моём существовании.

Мне всегда казалось, что я узнаю его имя и смогу его найти. Когда он узнает о моём существовании, то обнимет меня и скажет, что я никогда не буду одинока. Он попросит прощения за то, что я жила такой несчастной жизнью, и сделает всё возможное, чтобы каждый мой день был наполнен радостью. Но, конечно, всё оказалось совсем не так. Когда я получила отчёт от частного детектива, нанятого Кристиной, я узнала, что он знал о моём существовании. Он знал, но ему было всё равно. Вопреки моим представлениям, моя мать не убежала от него беременной, даже не предупредив его о моём появлении. Он просто выгнал её, оставив ни с чем.

Он не хотел меня, и она тоже не хотела. Ленита Лисбоа подвергла меня самому страшному из возможных видов аборта – аборту при жизни. Единственное, что она проявила ко мне, – это имя. После этого она никогда не проявляла ко мне никакого интереса. Ни когда я была ребёнком, ни когда стала подростком, которым я всё ещё была, когда видела её в последний раз.

Она была влюблена в Андерсона. Глупая молодая девушка, которая поверила обещаниям сына своего босса, переспала с ним, забеременела и была отвергнута. Это разрушило её. Мне нравится думать так, потому что, если она была лишь тенью той женщины, которую я знала всю свою жизнь, ситуация становится ещё печальнее.

Некому было заботиться обо мне. Некому было обратиться в службу защиты детей, некому было хотя бы раз сделать то, чего не смогли мои родители. Не до Кристины.

Тогда нет. Приобретение Таварес – это не месть. Местью было бы увидеть, как Андерсон Таварес страдает от нищеты, в которой я жила долгие годы. Местью было бы наблюдать, как он остаётся ни с чем, одиноким, потерянным и сбитым с толку. Он мог бы спрашивать Бога, почему никто в этом мире не может полюбить его. Он мог бы задавать вопросы о том, что с ним не так, и заключать сделки с Богом, умоляя его выслушать его. Ведь это единственный способ сохранить рассудок – верить, что однажды всё изменится.

Но я не скажу Селине ничего из этого. Мои подруги – это моя семья, но я лучше, чем кто-либо другой, знаю, что во мне есть что-то ужасное, чего не должна видеть даже семья. Это желание – одно из таких вещей.

— Всё в порядке, прости. — Извиняется она.

Я закусываю губу и открываю глаза, чувствуя, как сердце сжимается в груди. Я не хочу говорить об этом, уже измученная эмоциями, которые одолевали меня несколько минут назад. Но я снова беру слово.

— Как я уже упоминала, Артур дал мне список с несколькими компаниями для анализа. Он стремится к расширению, но не желает незначительных изменений. Он хочет чего-то крупного, значимого. Я тщательно изучила список, рассматривая каждую компанию по отдельности, и пришла к выводу, что Таварес – наилучший вариант. Он требует наименьшего сокращения рабочих мест после покупки, охватывает множество секторов, которые отсутствуют в нашей компании, и, что самое важное, обладает наибольшей коммерческой привлекательностью.

Комок застревает в горле, когда я произношу следующие слова, которые словно сами собой срываются с губ:

— У Андерсона Тавареса нет наследников.

В комнате повисает тишина. Селина закусывает губу, смотрит на меня и неожиданно заключает в крепкие объятия.

— Мне так жаль, прости! Я ненавижу этого человека! Боже мой, если бы я могла, я бы бросила его под скоростной поезд, потому что видеть, как он умирает, раздавленный машиной или автобусом, не оправдало бы моей ненависти.