– В основном. Ты говоришь так, будто это что–то плохое.

– Тебе не одиноко?

– Не тогда, когда в голове звучит музыка, – он стучит пальцем по виску.

– Ты прекрасен... – его взгляд мгновенно устремляется на меня. – ...и мне тебя жаль.

Он одаривает меня широкой улыбкой, а затем ведет меня глубже в комнату.

– Пошли, она не укусит, а крыс я вывел несколько лет назад.

– Это обнадеживает.

Он усмехается, пока я занимаю одно из двух кресел за пультом. Придав своему лицу самое серьезное выражение, я расправляю плечи.

– Итак, ты собираешься научить меня управлять этим космическим кораблем или как?

– Только если он перенесет нас в другую вселенную, – хрипло произносит он, занимая место рядом со мной. Его взгляд впивается в меня, и эти слова бьют точно в цель.

– Тогда чего же ты ждешь? Поехали.

– Я предложу тебе нечто получше.

Я притворяюсь занятой, поднимая рычаг, который, как я знаю, он с легкостью вернет на место.

– Не совсем понимаю, как это возможно, мистер Краун.

Он наклоняется под пульт, достает наушники, и я смотрю на него с разинутым ртом.

– Ты позволишь мне его послушать?

– Как ты напишешь свою статью, не услышав его?

– Мы оба знаем, что я...

Взгляд в его глазах, говорящий «играй дальше», обрывает меня.

– Именно, – иронично говорю я, откидываю плечи и с преувеличенным пафосом прочищаю горло. – Я не могу творить чудеса. Не знаю, как ты иначе ожидаешь, что я смогу повлиять на людей.

– Давай исправим это, – говорит он, и в его тоне слышится нервная нотка.

– Сколько людей уже слышали это?

– Мой отец... так что выходит, ты... вторая.

Из меня вырывается слышимый вздох.

– Истон.

– Да, даже моя мать не слышала, – тихо говорит он. – Я не хотел, чтобы она чувствовала давление.

Я смотрю на него с широко раскрытыми глазами.

– Ты доверяешь мне настолько?

– Видимо, да.

Желание броситься на него усиливается, и я изо всех сил стараюсь отодвинуть на второй план рой эмоций, грозящий захлестнуть меня.

– Надеюсь, оно не отстойное, иначе это может обернуться полным провалом.

– Время тикает, Батлер, а тебе нужно успеть на самолет и прослушать семьдесят семь минут музыки.

– Семьдесят семь минут. В этом есть какой–то смысл?

– Ты мне скажи. – Он мягко тянет за завязку, собиравшую пучок моих кудрей на макушке, игриво растрепывая их и распуская, прежде чем надеть наушники на мои уши.

– Зачем наушники?

– Потому что я слышал это уже слишком много раз и не хочу концентрироваться на музыке.

– Перфекционист? – спрашиваю я.

– Ты не представляешь, – говорит он, и его выражение лица становится напряженным.

– Я кое–что представляю.

– Ты собираешься заткнуться в ближайшее время?

– Извини, я в предвкушении, – я по–детски хлопаю в ладоши. – Ты же не собираешься правда смотреть на меня, да?

– Учитывая, что я ждал этого семь долгих лет, да, я, блять, абсолютно намерен это делать.

– Боже, без давления, – нервно выпаливаю я. – Если я так нервничаю, не могу представить, что чувствуешь ты.

– Уютно? – спрашивает он, уклоняясь от моего вопроса.

– Ага, – киваю я с особым пониманием.

– Закрой глаза, – шепчет он. Я мгновенно закрываю их, благодаря за передышку от необходимости быть так близко к нему и не иметь возможности прикоснуться. Это особый вид ада.

Все слова замирают, когда интро – атмосферная мелодия – окружает меня, и вот первые ноты начинают литься через наушники.

Я чувствую взгляд Истона: он сидит напротив, наши колени соприкасаются, его землистый аромат окружает меня, а его бархатный голос звучит в первых текстах. За считанные секунды я переношусь из слабо освещенной комнаты, в которой мы сидим, в его вселенную. Звучат тяжелые ударные, он поет между обжигающими гитарными риффами, и мои губы приоткрываются от тяжести посыла песни.

Вступительная песня подходит к концу, последние слова замирают в воздухе, а я таю в кресле, с пораженным сознанием, не открывая глаз. Когда начинает играть следующая песня, мои глаза от удивления широко раскрываются, и я вижу на лице Истона ожидающую улыбку – из–за резкой разницы в звучании между первой и второй песней. Обе по ощущениям разные, но одинаково феноменальные.

Мои глаза снова закрываются, пока он поет о недоверии. Когда песня заканчивается, я ненадолго открываю глаза, его губы приоткрываются, он пытается что–то сказать, но я намеренно отказываюсь снимать наушники, боясь пропустить хотя бы одну ноту. К третьей песне я уже на другой орбите, не в силах уделить ему ни секунды своего внимания, пока меня уносит все дальше и дальше в путешествие, в которое он с такой легкостью меня увлекает. В этой гениальности есть своя тема, но даже когда я пытаюсь мысленно делать заметки, я не могу сформулировать ни одной связной мысли.