Она поворачивается ко мне, а я продолжаю смотреть прямо, до белизны в костяшках сжимая руль.

– Не смей благодарить меня, – предупреждаю я, резко тряся головой. – Не смей.

Она не благодарит, понимая, что это было бы оскорбительно. Мы стали слишком близки для любой фальши или формальных прощаний. Мы стали слишком близки слишком быстро, и теперь не можем чувствовать ничего, кроме чертовой тоски. Это все, что я сейчас ощущаю.

Слова сейчас бесполезны, поэтому я не трачу их. Прикоснуться к ней – тоже не вариант, так что я остаюсь в своей клетке.

Я понимаю, что это такое и чем не является, и список «чем не является» очень короток. Если я скажу еще одно слово, то не смогу дать ей ничего, кроме своей правды, что лишь усугубит и без отвратительную ситуацию. К счастью, она освобождает меня от этой ноши.

– Ты заслуживаешь всех удивительных вещей, которые ждут тебя впереди, Истон Краун. И когда они произойдут, я смогу откинуться на спинку кресла и сказать: «Я знала его тогда». Ее колебание ощутимо, когда она открывает дверь. – Береги себя. Я... я... пока.

Жжение в груди усиливается, когда она захлопывает дверь. Я тут же жму на газ, отказывая себе в шансе остановить ее.

Неважно, как мы расстались и какие слова были сказаны, это жжет как сука. Чего я не ожидал, так это полноценного, непрекращающегося удара под дых, который не отпускал всю дорогу домой.

Глава

20.

Истон

«No One is to Blame» – Howard Jones

Я еду много миль, избегая дома, пока последние три дня прокручиваются в голове по кругу. Музыка гремит, мелодии проникают в меня и вырываются обратно, ни одна из них не приносит утешения, пока я переключаю трек за треком, не в силах найти песню, которая бы вместила в себя всю эту гремучую смесь дерьма, что я мысленно перебираю.

Еще одно «впервые», которое меня бесит.

Я пытаюсь убедить себя, что она просто какая–то женщина, которая потеряла ориентиры и нуждалась в выходных, чтобы прийти в себя, но воспоминание о том, каковой была ее улыбка, разбивает этот довод. Я уже запомнил ее выражения, размер ее ладоней, переливы голоса, а теперь и ощущение ее губ.

Каждое рациональное объяснение, которое я себе предлагаю, почему она так на меня повлияла, тут же разбивается, как только всплывает очередное воспоминание. Особенно то, где она простонала мое имя.

Понимая, что битву я уже проиграл, я подъезжаю к дому своего детства, тону в поражении и сижу в машине, желая оказаться где угодно, только не здесь. Пребывая в искушении стать тем ночным стуком в дверь ее номера, той ошибкой, что трахает ее до тех пор, пока солнце не озарит горизонт, я снова сжимаю руль.

Когда входная дверь открывается – несомненно, из–за повторяющегося оглушительного рева мотора старого классического авто моего отца – он появляется в поле моего зрения, и я проклинаю свою долбанную судьбу и эту ночь в равной степени.

Я хочу злиться и быть один, а не чтобы мною занимались родители, и до тех пор, пока я позволяю этой динамике сохраняться, ничего не изменится. Отец стоит у грузовика, который я забрал у него на свой прошлый день рождения. Я вздыхаю и выхожу.

– Что–то случилось? – спрашивает он.

– Нет.

– Ты пил?

Мой отец непримирим в вопросе выпивки за рулем из–за аварии, в которую он попал десятилетия назад на моем нынешнем грузовике. Он ненавидит, что я вожу этот древний реликт, но я использовал его с Натали больше, чем за последний год, выбирая его вместо того, чтобы пользоваться услугами Джоэла, чтобы у нас было время побыть наедине.

– Я выпил одно пиво у «Иглы», – с вздохом отвечаю я. – Одно. Я могу теперь почистить зубы и лечь спать, папочка?

– Черт, – он виновато ухмыляется. – Понял намек. Прости.

– Ага, ну, не пойми превратно, но я съебу отсюда, как только найду жилье. Это уже давно пора сделать, пап. Вы не сможете вечно меня оберегать.

Он тяжело вздыхает и кивает.

– Твоя мать сойдет с ума, но я понимаю.

– Спасибо. Я дам ей знать, только когда буду на полпути к сборам. Договорились?

– Ага.

Мы направляемся к входной двери, и он размышляет над моим настроением.

– Это из–за релиза?

– Нет.

– И ты правда оставишь меня в неведении?