Шрифт:
Селия Блайт: «Говорила».
Женевьева Пауэрс: «Арахис никогда не ошибается».
Селия Блайт: «Никогда».
Глава 17
Эйден
Я веду её в небольшой бар у причала — с покосившейся лестницей у входа и старым музыкальным автоматом в дальнем углу, который играет всего одну песню.
Внутри многолюдно, но у запотевшего окна есть свободный столик — прямо рядом с этим уставшим аппаратом. Люси просматривает список композиций, а я заказываю две кружки пива и корзинку картофеля фри. Неоновый свет над стойкой окрашивает её лицо мягкими синими и розовыми отблесками.
— Интересный выбор, — замечает она, когда я ставлю перед ней пиво. — Как раз подходит к «Thong Song42».
Она медленно делает глоток и довольно вздыхает. Крошечная полоска пены цепляется за её нижнюю губу. Я усаживаюсь напротив, прежде чем успеваю сделать глупость и стереть её.
— Ну, это же классика, — отвечаю я.
— Верно.
— Раньше тут ещё крутили песни из «Лака для волос43». Но, кажется, кто-то метнул в музыкальный автомат стакан после слишком большого количества «Доброе утро, Балтимор». С тех пор играет только Сиско.
Она насвистывает с притворным сочувствием:
— Мрачная судьба.
— Не знаю... его же называли Чайковским44 нашего времени.
Люси запрокидывает голову и смеётся. За пределами радиобудки её смех звучит иначе — свободно, чуть грубовато, и от этого только теплее. Она устраивается поудобнее, и её бедро касается моего. Сегодня у нас нет оправдания тесноте студии, и я уверен, что она сделала это нарочно. Я не отодвигаюсь.
— Спасибо тебе за это, — говорит она, отводя прядь с лица и меняя позу в кресле. Сегодня на ней больше макияжа, чем обычно, и глаза будто светятся. — Ты был неподалёку?
Я слишком занят тем, как она снимает пальто, открывая плечи в мягком изумрудном платье. На коже я замечаю веснушки, которых раньше не видел — прямо под ключицей и в ямке у горла. Делаю большой глоток пива.
— Что? — сипло спрашиваю, отрывая бутылку от губ.
— Ты, наверное, был рядом, когда я написала?
— О, нет. То есть да. Я живу здесь, на Флит-стрит, — мямлю я.
После её сообщения о том, что она ждёт в ресторане, я метнулся в душ, даже не взглянув на футболку, которую вытащил из комода и натянул на себя.
— Это недалеко, — добавляю я, смущаясь от того, как быстро добежал.
Люси взрослая женщина, и прекрасно справилась бы сама. Но всё, о чём я мог думать, — это её дрожащий от надежды голос, когда она спрашивала, смогу ли я найти ей пару, сидя на той старой лавк для пикника.
Прочищаю горло:
— Не хотел, чтобы ты была одна.
Она продолжает смотреть на меня, поднося пиво к губам.
— Что с тобой не так? — вдруг спрашивает она, когда тишина становится такой густой, что кажется, я не смогу вдохнуть.
Я моргаю.
— Что со мной?
— Да, — она делает глоток и стирает пену большим пальцем. — Что у тебя происходит?
— Почему это звучит так, будто ты ищешь во мне изъян?
— Ты — радиоведущий, — поднимает один палец. — На ночной романтической линии. — Второй палец. — Утверждаешь, что не веришь в любовь, и при этом помогаешь мне искать пару. Как это объяснить?
— Я бы не сказал, что помогаю тебе искать пару. Просто купил пиво, — я придвигаю корзинку ближе. — Ты ужинала?
Она берёт картошку, пробует, морщится, а потом тянется сразу за двумя кусочками.
— И? — спрашивает, перехватывая кетчуп с соседнего столика.
Я тоже беру картошку.
— И что?
— Ты человек противоречивый, Эйден Валентайн.
Я пожимаю плечами:
— Мне нравится иметь оплачиваемую работу.
Она закатывает глаза. Я смеюсь.
— Что? Это правда. Я попал на радио в колледже, когда нужны были быстрые деньги. Подруга попросила подменить её, пообещав двойную оплату.
— И влюбился в радио с первой смены?
— Не хочу рушить твой оптимизм, но нет. Мне нравились быстрые деньги и обилие телефонных номеров.
Запихиваю в рот ещё картошку и подмигиваю:
— Говорят, у меня приятный голос.
Люси смотрит с укором.
— Не смотри так. Я тогда был студентом.
— Это не оправдание для распутства.
Я смеюсь громче, чем планировал, и пара мужчин у стойки оборачиваются. Приходится сдерживать улыбку.
— Ещё мне нравилось быть кем-то другим. Отодвигать свои проблемы и существовать в новом образе.