Я думаю о лице Майи, о том, чтобы поступить с ней так же, и внутри всё обрывается.

«Никогда», — говорю себе я.

Обещание, данное в тот день, когда я впервые держала её в ладонях: «никогда».

— Нам повезло, — продолжаю я. — Тётя Табита, тётя Грейсона, помогла и держала нас на плаву, пока мы не наладили жизнь.

Иногда мне кажется, что родители даже не пытались нас понять. По ночам, когда Майя у Грейсона, я стою в дверях её комнаты — полной книг, красок, игрушек и записок на клочках бумаги — и думаю: превратили ли они мою старую комнату в мамину студию пилатеса или в папин новый кабинет? Или оставили пустой? Пустая комната в доме, полном дорогих вещей, где люди проходят друг мимо друга, как призраки.

— Они — засранцы, — хрипло произносит Эйден.

Я смеюсь:

— Да, именно так. Родители Грейсона ещё хуже. Но он помирился с сёстрами, и Майю окружает много любви. Это главное.

— Думаешь, они слышали тебя по радио? — спрашивает он.

Я отвожу взгляд от огней города и встречаю его глаза. Волосы Эйдена в лунном свете кажутся чёрными, как чернила, а звёзды сияют вокруг него ореолом.

— Что?

— По радио, — поясняет он. — Слышали ли они тебя и Майю?

Я не думала об этом. Зеваю, плотнее кутаясь в свитшот. Родители давно не в моей жизни, и я отвыкла ждать их реакции. Сначала это было больно, но с годами стало проще.

— По последним сведениям, они всё ещё живут здесь, поблизости. Так что, возможно, да.

Эйден глухо урчит:

— Тогда мне точно не стоит быть милым в эфире.

— Ты и так не слишком милый, — подшучиваю я, слегка толкая его плечом.

Потом прижимаюсь к нему — холодно, а он тёплый, и ночь кажется бесконечной.

Я кладу висок на его руку, он подтягивается ближе. Медленно моргаю, наблюдая, как огни над водой качаются, словно капли дождя на стекле — вспышки цвета, мерцающие и гаснущие.

— Эйден? — спрашиваю спустя время, тело приятно ватное.

— Да?

— Думаешь, я кого-то встречу? — вопрос, который давно бьётся в груди. — Думаешь, у меня когда-нибудь будет моё волшебство?

Он долго молчит. Настолько долго, что я закрываю глаза, и мир расплывается фиолетово-синими разливами, словно мы плывём среди звёзд, а мои пальцы тянутся к их золотому свету. Где-то в полусне чья-то рука скользит под мои волосы и мягко сжимает затылок. Большой палец рисует ленивые узоры, и всё тело становится тяжёлым и спокойным.

— Нет, Люси, — в моём сне он касается лбом моего лба. — Думаю, ты и есть то самое волшебство.

«Струны сердца»

Эйден Валентайн: «Ладно, Балтимор. В студии у нас сегодня гость, и его зовут…»

Грейсон Харрис: «Слушайте сюда, неудачники: в город появился новый герой».

Эйден Валентайн: «Ох, да уж».

Грейсон Харрис: «Именно. Люси не получила того уважения и внимания, которых заслуживает, и я беру на себя задачу найти для неё идеального парня».

Эйден Валентайн: «Временно».

Грейсон Харрис: «Посмотрим. Советую пристегнуться, дамы и господа, — я разборчив».

Эйден Валентайн: «Давайте подойдём к этому аккуратно».

Грейсон Харрис: «Это и есть моё “аккуратно”».

Эйден Валентайн: «Принято. Хотел бы ты описать для слушателей, какие у нас с Люси отношения?»

Грейсон Харрис: «Она — платоническая любовь всей моей жизни. У нас есть общая, прекрасная, немного коварная дочь. Я знаю Люси с трёх лет — в том шикарном детском саду она приносила мне сырные палочки».

[Пауза].

Грейсон Харрис: «Она — один из самых важных людей в моей жизни. Музыкальный вкус у неё, мягко говоря, спорный, печенье она печь не умеет, но у неё щедрая, добрая и красивая душа. Я готов был бы совершить ради неё ужасные, жестокие поступки».

Эйден Валентайн: «Думаю, тебе не стоит…»

Грейсон Харрис: «Но я ограничусь тем, что найду ей ту пару, которую она по-настоящему заслуживает».

Эйден Валентайн: «Не у всех такие тёплые отношения с бывшими».

Грейсон Харрис: «Большинство людей — не Люси».

Люси

Я поправляю салфетку, раскладываю приборы. Отпиваю глоток воды из причудливого, но неудобного бокала и возвращаю его на место. В углу официант что-то шепчет хостесс, а я упрямо смотрю на безупречно белую скатерть.