— Мама никогда не готовит. Разве что замороженную пиццу или что-то в этом роде. На завтрак я всегда ем хлопья.

Когда Давина неодобрительно смотрит на меня, я начинаю защищаться.

— У меня нет времени готовить. Я слишком занята на работе и учебой Беа. Кроме того, в радиусе полутора километров от нашей квартиры есть десятки отличных ресторанов с доставкой.

Давина открывает шкаф, достает тарелку и с помощью лопатки перекладывает на нее три блинчика. Затем ставит тарелку перед Беа вместе с вилкой.

Когда я смотрю, как дочь сидит на том месте, где я в детстве всегда сидела за столом во время еды, меня снова охватывает странное предчувствие. Это как дежавю, только мрачнее и с зубами.

Я напоминаю себе, что скоро мы будем в безопасности, в Нью-Йорке, далеко от этого дома со всеми его тайнами и от этого города со всеми его скрытыми ловушками.

Давина, сжалившись надо мной, меняет тему.

— Мы хотели бы приехать в похоронное бюро в десять. Ты скоро будешь готова?

— В десять? Разве прощание с бабушкой не начинается в одиннадцать?

Тетя делает короткую, но многозначительную паузу.

— Мы хотим побыть с мамой наедине, чтобы попрощаться, прежде чем начнется этот цирк.

Я бы спросила, зачем они вообще все это устроили публично, если так беспокоятся о приватности, но я уже знаю ответ.

Возможно, они и изгои в городе, но тетушки слишком горды, чтобы прятаться.

Кью входит на кухню с охапкой дров в руках. Он приветственно кивает Беа, а затем устремляет на меня свой пронзительный темный взгляд.

Я слегка приподнимаю подбородок, чтобы дать ему понять, что ему не о чем беспокоиться. Я не спущу с Беа глаз. Солстис хоть и небольшой город, но в нем достаточно места, чтобы потеряться.

Потеряться и так и не быть найденным.

Без четверти десять мы встречаемся в фойе – четыре молчаливые дамы в черном, ожидающие, пока Кью подгонит «Кадиллак».

Лакированные туфли Беа отполированы до зеркального блеска. Ее непослушные волосы заплетены в косу, как и мои. Она выглядит еще меньше, чем обычно, ее хрупкая фигура теряется в шерстяном пальто длиной до колен, которое она достала из одного из многочисленных шкафов в доме.

Когда-то, очень давно, это пальто принадлежало мне. А до этого принадлежало моей матери, а до нее – ее матери.

Этот дом так просто не отпускает вещи.

— У вас красивые платья, — говорит Беа.

— Спасибо, дорогая. — Давина смотрит на меня. — Что ты об этом думаешь?

Я на мгновение задерживаю взгляд на их длинных строгих платьях, расшитых бисером, и изысканных головных уборах.

— Думаю, если бы вы хотели изобразить элегантных викторианских пчеловодов в трауре, вы бы справились.

Тетя поднимает руку в перчатке к широким полям шляпы с вуалью и улыбается.

— Я знала, что ты произнесешь что-нибудь остроумное, чтобы поднять нам настроение.

— Я забыла тебе сказать, — поворачивается Эсме к Давине. — Ты слышала, что на Элайджу Крофта на днях напала стая воронов?

— Вороны? — задумчиво произносит Давина. — Как странно.

— Да. Очень. Я слышала, они чуть не выклевали старику глаза.

— Обычно они не проявляют агрессии по отношению к людям. Возможно, вороны защищали гнездо.

Эсме смотрит на меня с непроницаемым выражением лица.

— А может, они распознают зло, когда видят его.

Кью подъезжает к дому. Мы с дочерью следуем за тетушками, пока они, держась за руки, выходят через парадную дверь. Их длинные красные волосы струятся по спине, словно свежая кровь.

Восемь минут спустя мы все стоим в бежевом зале похоронного бюро Андерсона и слушаем, как старик в плохо сидящем костюме бормочет свои соболезнования, заламывая руки, дрожа и делая все возможное, чтобы не упасть в обморок у наших ног.

Женщины из рода Блэкторн обладают сверхъестественной способностью наводить ужас на людей.

— Сюда, сюда, — запинаясь, говорит он, указывая на коридор. — Лоринда, конечно же, в нашей лучшей приемной.

Мы входим в просторную комнату с отвратительным темно-бордовым ворсистым ковром и обоями с кричащим красно-черным цветочным узором, от которого может закружиться голова, если долго на него смотреть. Четыре окна задрапированы тяжелым бордовым бархатом, который не пропускает ни единого лучика дневного света. Вдоль стен стоят кожаные диваны, а перед блестящим черным гробом выставлены в шесть рядов мягкие стулья. По бокам от гроба стоят огромные букеты красных тигровых лилий, которые наполняют спертый неподвижный воздух приторным ароматом.

Давина в ужасе оглядывается по сторонам.

— Боже правый. Напомни мне, чтобы я согласилась на кремацию.

Мистер Андерсон, сглотнув, выходит из комнаты и исчезает.

Эсме подходит к одному из окон и распахивает бархатные шторы. Комнату заливает дневной свет. Она поворачивается к нам и фыркает.

— Лучшая приемная, как же! Кто это место украсил? Дракула?

— Я бы сказала, что маркиз де Сад, — отвечает Давина. — Интересно, не дальтоники ли эти Андерсоны.

— Эта комната была бы отвратительной даже в черно-белом варианте, — произносит Эсме.