Вообще, стоит отметить, что после разговора с Бугровым, я начала смотреть по сторонам и увидела район другими глазами. Широко распахнутыми. Стала замечать требующие ремонта дороги и фасады зданий, переполненные мусорки, подвыпившие компании, бродячих животных и старые детские площадки с перекошенными каруселями. И картина повергла меня в еще большее уныние. Прекрасный старый центр, в котором я жила до замужества стал тянуть обратно с неимоверной силой.

— Мы точно пришли туда, куда надо? — робко уточняю я, покрепче схватившись за локоть мужа.

— Да, конечно, — удивленно отвечает он, будто не поняв намека.

Затем мы спускаемся. Я — аккуратно и по стенке, боясь споткнуться на крутых бетонных ступеньках на тонких каблуках, выбравший кроссовки муж — бодро и на высокой скорости. Дышать из-за сырости и затхлого подвального запаха становится тяжелее, и ситуация лишь усугубляется, когда мы вслед за арендодателем проходим за дверь бывшей химчистки.

Оно ужасно. Это помещение просто отвратительно. Я не из брезгливых, но менять просторный светлый лофт со свежим ремонтом на крошечный подвал, проработав в котором год мне точно понадобятся очки — это безумие.

— Что скажешь? — восторженно спрашивает муж.

— Обсудим дома? — покосившись на арендодателя, дипломатично предлагаю я.

— Да что там обсуждать! — радуется муж. — Да, нужен косметический ремонт, освежить стены и все такое… но это мелочи. И места полно! Что там тебе нужно? Стол под машинку, да и все. Три минуты и ты дома, — подмигивает он мне и, сунув руки в карманы джинсов, оборачивается вокруг своей оси.

— Это серьезный шаг, — увиливаю я, — мне нужно подумать.

— Можно скинуть немного, — бурчит арендодатель, решивший, по-видимому, что я торгуюсь. — В пределах разумного, разумеется.

— Разумеется, — довольно посмеивается муж.

Он такой радостный, что у меня язык не поворачивается сказать хоть слово. Я лишь озираюсь по сторонам, цепляясь взглядом то за чернеющие пятна плесени по стенам, то за местами вздутый зачуханный ламинат на полу, то за единственное крошечное окошко, до того грязное, что дневной свет почти не просачивается. А ведь сегодня на удивление солнечно. Но отсюда не видно.

Я пытаюсь представить себя в этом месте. Семь дней в неделю, с утра до вечера подшивающей брюки и латающей разошедшиеся швы. Занимающейся мелким ремонтом дешевых вещей из ненатуральных тканей. И с каждой новой секундой во мне все громче голос отчима. А говорит он примерно следующее — только через мой труп!

Ни за что. Ни за какие коврижки. Даже ради экономии четырех часов в день я не запрусь в этом убогом месте, в компании алкашей, полумраке и холоде. От меня самой ничего не останется, лишь бледная тень.

Я громко чихаю и тяну мужа за рукав толстовки к выходу.

— Халид Лачинович, — без запинки произносит муж, поведя плечом, чтобы избавиться от моей руки. — Думаю, мы договоримся. В понедельник подпишем все бумаги.

— Отлично, Илья Сергеевич, отлично! — воодушевляется арендодатель, спешно подходя с вытянутой рукой, чтобы скрепить рукопожатием предварительное соглашение.

Разочарование, которое я испытываю в те секунды такое острое, что боль ощущается физически. На ребра давит, сердце покалывает, а пальцы на руках почему-то немеют.

Я еще раз окидываю взглядом помещение и смотрю на профиль мужа. Он так неуместно выглядит в этих обшарпанных стенах. Мой красивый, интеллигентный, образованный. Все равно что поставить его за мясным прилавком. А я что же? Я достойна… этого? Почему он решает за меня?

— Мне пора на работу, — безо всякого выражения сообщаю я на улице.

— Скоро эта фраза не будет вызывать у меня зубовного скрежета, — улыбается Илья, но его глаза остаются холодными. — У тебя все получится, я в тебя верю.

— Ага, — тем же образом улыбаюсь и я. Одними губами. — До встречи.

«Ни за что», — единственное, что вертится в моей голове всю дорогу до ателье.

Я не пойду на это. Ни ради него, ни ради нас я не стану губить себя. Самое главное, чему меня научил отчим — уважение. И начинаться оно должно с отражения в зеркале. Порой я забываюсь, пытаюсь быть удобной, иду на жертвы, закрываю глаза на собственные нужды, но всему есть предел. Скандалу быть.

— Дарья? — удивляется Борис, когда я, открыв дверь своими ключами, прохожу в ателье.

— О, простите, — брякаю я, увидев его в компании худощавого мужчины почтительного возраста. На столе у дивана разложены бумаги, лежит пара ручек и печать, а рядом с ножкой стола стоит коричневый кожаный портфель, вмещающий листы формата «А4». И никаких портфолио с нашими работами или образцов тканей. Похоже, клиент в данном случае Борис, а не наоборот. — Хотела поработать.

— Будь в мастерской, — бурчит не слишком довольный моим внезапным появлением отчим, а я, кивнув, быстро пересекаю главный зал и скрываюсь с его глаз. — Продолжим, Павел Вениаминович.