— Дьявол! — ругается отчим, наконец потушив пламя.

Он в сердцах пинает остатки бутылки и садится на диван, поставив огнетушитель рядом с собой, а я осторожно подхожу ближе, пытаясь оценить ущерб.

— У нас есть кто-то на завтра? — спрашиваю я, хрустнув битым стеклом, попавшим под подошву туфли.

— Стекольщики, — бурчит отчим. Косится на меня и находит нелепое объяснение случившемуся: — Мальчишки, наверное.

— Наверное, — произношу я вслух то, что он хочет услышать.

— Придется заночевать тут.

— Нет! — пугаюсь я. — Не надо, пожалуйста!

— А что прикажешь делать? С открытым окном никакая сигнализация не поможет. Принеси мой телефон, нужно сделать пару звонков. И поезжай домой.

— Я не оставлю тебя тут одного! — нервно восклицаю я. — Даже не думай!

— И думать не о чем, — сердится отчим.

— Я никуда не уеду, — настырно повторяю я, скрестив руки под грудью.

«Это моя вина», — бьется в голове, но рассказать отчиму о своей выходке в ресторане я не решаюсь. И без меня найдется желающий. Уверена, тот же Майский уже донес, что пообедать в одиночестве у меня не вышло.

К моменту, когда мы заканчиваем уборку, температура в зале приближается к уличной, и комфортной ее назвать сложно. Я накидываю пальто и отправляюсь в магазин за пакетами, чтобы хоть как-то заделать брешь, а когда возвращаюсь, отчим сообщает:

— Скоро приедет охранник из той же фирмы, которая устанавливала сигнализацию. Он останется на ночь.

— Хорошо, — уже расслабленно выдыхаю я.

«Ничего хорошего», — отмечает тем временем внутренний голос.

Если бы это случилось ночью, сработавшая сигнализация не уберегла бы от пожара. А если бы этот коктейль забросили в мастерскую, где точно такие же стеклянные окна, ущерб был бы непоправимым. Это предупреждение. Неповиновение будет караться. И жестко.

Когда приезжает охранник, отчим буквально выталкивает меня из ателье. Аргументов остаться у меня нет, и, взяв с него слово, что он не будет тут ночевать, я отправляюсь домой.

По итогу выхожу я позже обычного, но автобусы еще должны ходить, хоть и редко. Я встаю под козырек остановки, приплясывая от холода и кутаюсь в ворот пальто, а спустя минут пятнадцать напротив останавливается автомобиль.

Мне становится дурно. К горлу от страха подкатывает тошнота, а пульс учащается. Водитель включает в салоне свет, чтобы я видела его, и перегибается к пассажирской двери. Приоткрывает ее и говорит так, чтобы я точно услышала:

— Садись.

Ноги не идут. Разум подсказывает, что лучше на этот раз не перечить ему, но тело сковано мыслями о том, что может произойти в этой машине. Доберусь ли я до дома? Или исчезну навеки, пережив худшие часы в своей жизни?

— Садись, подвезу, — более развернуто говорит Бугров.

— На тот свет? — едва шевеля губами, задаю я риторический вопрос и через силу делаю первый шаг.

Тянусь задубевшими пальцами к дверце и распахиваю ее пошире, а он похлопывает по сиденью и садится прямо, ожидая, когда я выполню приказ.

Я кошусь на здание, в котором расположено ателье и забираюсь в высокий внедорожник.

— Страшно? — хмыкает Бугров.

— Да, — чуть слышно отвечаю я, и захлопываю дверцу, удостоившись еще одного смешка.

— Пристегнись.

Я еле-еле справляюсь с ремнем, а когда щелкаю замком, он перехватывает мои пальцы. Сминает их в свою грубую ладонь и отпускает, после чего включает обогрев в салоне.

— Адрес, — бросает он.

— Что — адрес? — переспрашиваю я, пребывая в состоянии какого-то отупения.

— Куда путь держите, миледи? — паясничает он.

— Домой, — брякаю я, обалдев от такого захода.

— Изволите ли вы сообщить мне адрес? — продолжает издеваться он. Я называю улицу и номер дома, и он трогается с места. — Не жарко? — спрашивает он через время.

— Нет.

Бугров прибавляет еще несколько градусов и, отпустив руль, но не сбавив скорости, снимает с себя толстовку. А потом принимается колесить по городу, даже не думая двигаться в направлении моего дома.

Тихо играет ненавязчивая музыка. В машине быстро становится тепло, и меня начинает клонить в сон, но не проходит и получаса, как температура в салоне становится такой, что мой лоб покрывается испариной. Когда гореть начинают уже и пятки, я отстегиваюсь и снимаю пальто, пристраивая его на коленях.

Бугров делает крен в мою сторону, навалившись на подлокотник, делает глубокий медленный вдох, а выдыхает бормотанием с матом. Потом глухо ржет и одной рукой ерошит волосы. Выглядит при этом, сказать по правде, натурально невменяемым, что, по понятным причинам, спокойствия мне не прибавляет. Но ухмылка на его лице говорит о том, что конкретно он всем доволен и это дает робкую надежду, что хотя бы завтра я вернусь не на пепелище.

— Если вы хотите получить свой заказ вовремя, мне нужно поспать, — решаюсь я на комментарий еще минут через двадцать бесцельных метаний по городу.