— Так кажется на первый взгляд, — соглашается он, — но давайте рассуждать логически. Во-первых, вы могли рассказать о случившемся вашему отцу. И как любой отец он бы испытал такую ярость, с которой вряд ли бы сумел справиться и позвонить в полицию. Исход этого конфликта, как по мне, очевиден. Во-вторых, это, опять же, мера устрашения.

— Почему бы в таком случае не убить сразу меня? — не удерживаюсь я от едкого замечания.

— Его вина в таком случае слишком очевидна, Дарья Сергеевна. Вас видели вместе. Есть свидетели, есть записи с камер в ресторане, где вы ужинали. Поэтому он убил не вас, а вашего отца. Чтобы напугать. Чтобы выиграть время.

— Для чего? — сглотнув ком, уточняю я.

— Я не могу знать наверняка и искренне надеюсь, что ошибаюсь, но… с его стороны было бы неразумно оставлять вас в живых. Вы ведь можете заявить и позднее.

«Черт, это и вправду логично», — пролетает в моей голове.

— Я не смогу вас защитить, если вы продолжите молчать, — заключает он. — И доказательств, чтобы привлечь его к ответственности за убийство мы вряд ли найдем. Он все очень хорошо спланировал. Но мы можем доказать то, что он сделал с вами. Вы же обращались к врачу, не так ли?

— Я регулярно посещаю врача, — все еще проявляя осторожность, говорю я.

— И ваш гинеколог всегда звонит вам несколько раз в неделю? — Я задерживаю дыхание, чтобы не ляпнуть лишнего, а он печально улыбается. — Дарья Сергеевна, я видел много женщин, подвергшихся насилию. И со многими общался, как сейчас с вами. У меня есть представление о том, что вы чувствуете. Это и страх, и стыд, и смущение, и унижение. Я понимаю, что вам не хочется даже мысленно возвращаться к тем событиям. Тем более, давать показания, которые, вероятно, придется повторить на суде. Но речь идет не только о вас.

— О чем вы? — скрипуче спрашиваю я.

Макаров поднимается и какое-то время смотрит в сторону, прежде чем ответить.

— Вы не первая, с кем он так поступил. И, если его не остановить, боюсь, не последняя. У бездействия тоже есть последствия, Дарья Сергеевна. — Он достает из внутреннего кармана куртки визитку и протягивает ее мне. — Позвоните мне, когда решитесь. И, если позволите, я бы хотел выйти через дверь, — напоследок шутит он.

Но мне что-то совсем не смешно.

Проводив следователя, я снова закрываюсь, но остаюсь стоять у двери, переваривая услышанное. И, к несчастью, прихожу к выводу, что в его словах больше смысла, чем в моей наивной вере насильнику. В самом деле, с чего я вдруг решила, что Бугров говорит правду? Из-за раскаяния, которое, якобы, увидела в его глазах? Из-за того, что сейчас он ведет себя как настоящий мужчина и джентльмен? Все свое благородство он наглядно продемонстрировал в номере отеля.

Черт, я совсем запуталась!

В попытке развязать под черепушкой морские узлы из того, что некогда было мозгами, я начинаю бродить по главному залу. И в конечном итоге прихожу к выводу, что мне не следует голословно доверять не только Бугрову, но и этому Макарову. Лучшее, что в сложившейся ситуации я могу сделать для себя — проверить хоть что-то. А заодно, заняться развитием своего дела. Некогда страдать. Если мне придется одной растить ребенка, лучше бы уже начать шевелиться.

Не дав себе времени передумать, я звоню Элен.

— Слушаю тебя, моя девочка, — тягуче отвечает она.

— Успокоительные? — интересуюсь я невзначай.

Элен шумно вздыхает.

— Мой маленький грязный секретик. Присоединишься?

— У меня другое предложение. Как насчет обеда? В ресторане Майского.

Элен, чей холодильник ломится от еды из того же заведения даже после стараний Бугрова, соображает мгновенно.

— Одеваюсь, — коротко сообщает она.

Расчет у этой таинственности очень простой. Ресторан Майского — ближайшее безопасное место, которое не сможет прослушать Бугров. Чего я не могу сказать ни об ателье, ни о своей квартире, ни о той, в которой находится Элен. У Бугрова было достаточно времени и возможностей. Не удивлюсь, если тот рейд в моей квартире, что он устроил вчера, был всего лишь поводом. И да, есть риск, что и наш разговор со следователем он также прекрасно слышал, но главное, я никоем образом не выразила своего недоверия. А вот мои дальнейшие шаги ему знать ни к чему.

Накинув пальто и обмотавшись объемным шарфом, я секунду раздумываю, не стоит ли перезвонить своему гинекологу, которая, не сумев дозвониться утром, написала несколько тревожных сообщений, но решаю, что это не к спеху. Выхожу на улицу и только когда разворачиваюсь обратно к двери вижу Илью. Но сильнее удивляет скорее не он сам, а его скорбное выражение лица, которое уместнее было бы на вчерашних похоронах.

— Даша, — хрипло выдыхает он. — Дашка моя… прости. Прости меня, любимая, умоляю…

Я изумленно вскидываю брови, но это обращение вкупе с печальным взглядом, зараза, таки-трогают. И даже синяки под глазами и пластырь на переносице не портят впечатления. Этому подлецу к лицу даже легкие увечья.

— Это что, уловка такая? — бурчу я, захлопывая дверь и вставляя ключи в замок. — Потом ты рассмеешься мне в лицо и еще как-нибудь обзовешь?

— Нет! — горячо выпаливает он, хватая меня за локоть. — Нет, солнце, я… я… я обезумел! Я совершенно спятил, все понять не мог, как ты могла, почему ты это сделала, но теперь все встало на свои места. Прости меня, Даш. Прости, что не заметил, что разозлился, что говорил все эти мерзости. Я так виноват перед тобой!