И, наверно, это даже хорошо. Не только потому, что стыдно привести девушку в подвал, где кто-то дрыхнет на дырявых матрасах. Раньше это нисколько не парило. Наоборот! Я не какой-то там дворник, я музыкант, а музыканту ни капли не стыдно быть дворником, кочегаром, сторожем. А если кому-то не нравится, это его проблемы.

Не в этом дело. Просто не хочу, чтобы с ней было так же, как с другими.

Идем по набережной в сторону Летнего сада, сворачиваем на Марсово поле. Сидим на скамейке, о чем-то разговариваем, и я тут же забываю о чем. Потому что все это неважно — в эту сумасшедшую колдовскую ночь. Целую ее снова и снова, ловлю тепло ее дыхания, ее запах. Руки под ее рубашкой, кожа гладкая, как шелк, дрожь бьет все сильнее.

Словно проваливаюсь в какую-то черную дыру. И время проваливается в нее тоже. Солнце? Это что, уже утро?

— Где ты живешь?

— На Зверинской.

— Почти соседи. Я на Малом. Идем? — У нее под глазами синеватые тени. — Устала?

— Есть немного. Вчера… уже позавчера отмечали мой день рождения, легли тоже под утро.

— Поздравляю с прошедшим. Мы и тут соседи. Сколько, если не секрет?

— Двадцать. Полина, моя подруга, сказала, что у тебя тоже день рождения и что будет концерт. Она кого-то знает из ваших, нас провели.

Идем по Кировскому мосту. То есть уже Троицкому, но по старой памяти он все равно Кировский. Как и проспект. За волшебной ночью пришло волшебное утро. Нева похожа на гигантскую рыбу с золотисто-синей чешуей. И так жаль, что уже скоро придем, надо будет прощаться.

Вот и ее дом — желтый, с фронтоном и лепниной. Останавливаемся у подворотни.

— Увидимся еще?

Она молча кивает, достает из сумки ручку и записывает на моей ладони номер телефона.

— Пока, Андрюш.

Легко касается губами щеки и исчезает. Как будто и не было. Как будто встретил фею. Появилась и растаяла. И остался только номер телефона.

В дворницкой настоящий содом. То есть его остатки. Похоже, тут тоже праздновали мою днюху. На столе объедки и стаканы, под столом пустые бутылки. Никто не оставит пустую на столе — музыканты суеверны, можно и на штраф попасть. Я, конечно, не так суров, как Шлёма, да и вписка у меня крошечная, но все знают, что Ветра лучше не злить.

— Подъем! — со всей дури пинаю дрыхнущего на матрасе Кулю — Вовку Кулина, которого выгнала из дома жена.

— Ветер, ты охуел? — бурчит он носом в подушку.

— Через час вернусь, чтобы было убрано. Или идете ко всем херам.

Мне надо изобразить, что я дворник. Размазать метлой лужи, вытряхнуть стоящие по парадным баки с пищевыми отходами в общий. Большего никто и не требует. Это зимой приходится сгребать снег и колоть лед, а летом лафа.

— Ветров, что у тебя за бардак опять ночью был? Люди жалуются.

Участковый Михалыч. Наверно, идет проверять кого-то из своих подопечных. Мы с ним живем, в общем, мирно, но сейчас он явно не в духе.

— День рождения у меня был, Пал Михалыч, отметили немного. Виноват, не повторится.

Вытягиваюсь по стойке «смирно», прикрываю левой рукой башку, правой отдаю честь.

— Клоун херов! Доиграешься, — бурчит Михалыч и уходит.

Так, надо с этим заканчивать, проблемы мне не нужны. И со впиской заканчивать, и с дворником. В последние месяцы стараниями Бобы мы начали более-менее зарабатывать, можно снять нормальную комнату. И не вошкаться больше с этими вонючими баками. А если совсем хорошо пойдет, не мешало бы найти приличное местечко для репетиций, гараж мы уже переросли.

Возвращаюсь к себе. Мои постояльцы: трое парней и две незнакомые помятого вида девки — завтракают. В каморке более-менее прибрано.

— Значит, так. — Жестом сдвигаю их и сажусь шестым. — Сейчас Михалыч мне дал пизды. За вас. Последнее китайское предупреждение. Еще один залет, и ключа под ковриком больше не будет.

— Ветер, ну ты че? — возмущается Куля. — За твое ж здоровье кирнули.

— Слишком громко кирнули.

— Че, крутой стал? — подает голос Кулин друган, которого я вижу впервые. — Пальцы будешь гнуть? Ротик прикрой!

— Так, ну-ка встали все, собрали манатки и пошли строем на хер.

Да, я тут хозяин, но становится горячо. К счастью, на шум заглядывает все тот же Михалыч. Быковать против мента в форме — до этого они еще не доросли. Подхватываются и делают ноги.

— Ветров, я смотрю, ты не понял?

— Понял, понял, Пал Михалыч, — старательно мету хвостом. — Гости засиделись. Спасибо, что помогли проводить.

Мое решение завязать со всей этой херотой становится железобетонным. Куля в целом безобидный, а вот дружок его, Лой Быканах* с мутными глазами, явно опасный. Подстерегут кодлой, переломают пальцы.