Закрываю дверь на ключ изнутри, заваливаюсь спать. Просыпаюсь уже под вечер, быстро перехватываю из того, что осталось на столе, выхожу — не без оглядки. В ближайшем киоске покупаю четыре телефонных жетона.

В пресветлую совковую эпоху у меня была двушка на леске: опустил, поговорил, вытащил. С жетонами это не работает — не вытаскиваются. Приходится разоряться. Номер Саши на ладони чуть стерся, пока таскал баки. Последняя цифра — то ли семь, то ли один.

Идиот, надо было переписать!

Набираю на удачу, попадаю не туда. Вторая попытка — длинные гудки. Уже хочу дать отбой, но тут в трубке щелкает.

— Да?

По одному слову узнаю ее голос.

— Привет, Саш. Это Андрей. Ветров.

— Привет.

— Увидимся сегодня?

— Давай.

Мне кажется, что она улыбается. И сам расплываюсь в улыбке, как идиот.

— Куда хочешь?

— Ну… Может, в «Тоннель»**?

Что?! Девочка, тебе нравится кислота? Какого хера ты тогда делала на нашем концерте? Извини, Саша, но так низко я пасть не могу, даже ради тебя.

— А может, лучше в «Гору»? Или в «Дыру»?***

— Хорошо, — легко соглашается она.

Договариваемся встретиться в восемь у метро. Следующий жетон — для Бобы. Тот рапортует, что гитара у него дома и вообще все окейно. Спрашиваю, не сдает ли кто из знакомых комнату.

— Однушку сдают на Четырех дураков****. Не пойдет?

Однушку — это, конечно, дорого, но в ебенях должно быть подешевле.

— Глянуть бы.

— Давай, договорюсь. Как срочно?

— Вчера.

— По-о-онял, — гудит Боба. — Сделаем. Завтра скажу.

Остался последний жетон. Отцу или матери? Покупать еще один неохота. Да и вообще звонить не слишком тянет. С отцом отношения испортились лет восемь назад, когда он развелся с матерью и подался в кооператоры. Сейчас у него небольшой вещевой рынок на Просвете. Изредка звоню ему, чтобы получить порцию нравоучений. Мать тоже на меня зла, считает, что музыкант — это обязательно нарик и вообще антисоциальная личность. И что мне прямая дорога в тюрьму. Вот и надо бы нарисоваться, поздравиться с прошедшим, но…

Нет, не хочу. Кладу жетон в карман, пригодится. Возвращаюсь к себе, копаюсь в тумбочке с навесным замком, где храню одежду. Что бы такое надеть, что не надо гладить? Гавайку? «Колледж»? Или просто клетчатую рубашку поверх футболки? Побеждает рубашка. Джинсы, кроссы. Кроссы крутые, Nike. Вспоминаю с усмешкой, как пять лет назад обклеивал абибасы синей изолентой. Издали выглядели фирмой.

Время тянется, тянется… Без десяти восемь я у «Пешки»*****. Стою, жду. Все, что было ночью, вдруг показалось сном. Может, и правда приснилось?

Но нет, номер, уже переписанный в записную книжку, еще на ладони. Почему-то жаль его смывать.

А вот и она. Совсем другая. Вместо джинсухи красная юбка-резинка, такая короткая, что едва видна из-под свободной белой рубашки, а сверху — короткий черный жилет. Высокие каблуки, на щиколотке цепочка. Волосы распущены и начесаны, налаченная челка стоит дыбом.

Да плевать вообще, в чем она, хоть в мешке из-под картошки. Главное — что пришла.

— Привет, — говорит Саша и целует меня в щеку.

– -------------

*отсылка к песне группы «Аквариум» и Андрея Горохова

**известный рейв-клуб середины 90-х годов

***рок-клубы, находившиеся в здании заброшенного кинотеатра «Север» на Лиговском проспекте

****район Ржевка-Пороховые (по названиям проспектов Наставников, Ударников, Энтузиастов и улицы Передовиков)

*****станция метро «Горьковская»

И в «Горе», и в соседней «Дыре» мы играли не раз. Меня там знают, поэтому пропускают вообще без вопросов. Саша оглядывается с любопытством, и я все больше убеждаюсь, что она не из нашей тусовки, а на концерт попала случайно. Спрашиваю, и она это подтверждает.

— Мне разная музыка нравится. И ваш «Перевал» тоже. Полина дала кассету. Там еще несколько ваших песен было. Она ваша фанатка.

Ну, может, и к лучшему. Фанатками, готовыми раздвинуть ноги по первому зеленому свистку, я уже сыт. Хочется надеяться, что ей интересен я сам, а не только то, что я Ветров.

В клубе сегодня ничего особенного, сборник из такой же никому не известной мелочи, какой и мы были совсем недавно. Сидим в углу, пьем кофе, разговариваем, наклонившись голова к голове — иначе не слышно. Шалею от ее запаха, от блеска глаз, от теплого дыхания на щеке.