Первое, что я почувствовал, это были пальцы, которые давили мне на левое плечо, прокатывая что-то горячее вдоль кости. Ощущение было настолько приятным, что я несколько секунд просто лежал с закрытыми глазами, опасаясь пошевелиться. Боясь, что, если двинусь, это закончится. И последнее, что мне хотелось сейчас — чтобы ощущения исчезли.

Я даже не сразу задался вопросом, где, собственно, нахожусь, потому что тело впервые за последнюю неделю не болело. Нигде не ныло, не тянуло, не стреляло, и это само по себе было таким непривычным состоянием, что мозг отказывался его анализировать, предпочитая просто плыть в этом тёплом, ленивом блаженстве.

Потом я вдохнул поглубже и уловил запах, не имеющий ничего общего ни с затхлостью Этажей, ни с металлическим привкусом кузни мастера Цао, ни с кислым вином из «Красного дракона». Он был сложным, многослойным, сладковато-травяным, с нотками чего-то горелого и пряного одновременно, а я вспомнил, где его чувствовал раньше, и от этого воспоминания по позвоночнику прошла лёгкая холодная волна, потому что лавка Лю Гуан пахла именно так.

Пальцы переместились на правое плечо, нажали чуть сильнее, и я непроизвольно выдохнул сквозь зубы. Там было больнее, и нажимающий это понял, давление моментально ослабло. Вместо глубокого продавливания пошли мягкие, круговые движения, от которых мышца постепенно расслаблялась, отпуская застаревшее напряжение. Мне захотелось застонать от облегчения, но я сдержался, потому что стонать в чужой постели, не понимая толком, как ты сюда попал, было бы, мягко говоря, неловко.

Хотя нет, я понимаю, как сюда попал. Не сразу, но память восстанавливалась, правда кусками. Понемногу мне становилось стыдно, чем больше в голове восстанавливались детали событий.

Итак, я вышел из «Красного дракона» и побрёл к мастерской Цао, собираясь рухнуть на циновку и не двигаться до утра. Вот только ноги понесли меня не вниз, ко второму ярусу, а влево, к рынку, затем дальше, через площадь.

Так что когда впереди показались шёлковые фонари, покачивающиеся в ночном воздухе, я уже знал, куда иду, и знал, зачем, хотя и не мог это сформулировать. Я был пьян, я был уставший, и мне было чертовски одиноко. И пусть я ни за что бы в этом не признался, ни вслух, ни даже самому себе, но правда заключалась в том, что лавка Лю Гуан была единственным местом в этом огромном городе, где со мной разговаривали не как с носильщиком, практиком второго сорта, слишком старым для того, чтобы считаться гением поколения, а как с человеком, пусть и с очевидной целью продать мне что-нибудь подороже.

Я плохо помню, как стучал в дверь. Не задумываясь о том, что уже ночь, и что нормальные люди в такое время спят, а не открывают двери пьяным идиотам с копьём, притороченным за спиной. Но она открыла, и на её лице не было ни удивления, ни раздражения, а только что-то вроде усталого любопытства, как у человека, который видел всякое и давно перестал чему-либо поражаться.

Тогда я сказал ей, стоя в дверях и покачиваясь, что она обманула меня на пять серебряных, потому что покупки стоили пятнадцать, а заплатил-то я целых двадцать, и что она затуманила мне голову, и что это нечестно, и что я пришёл за компенсацией. Я даже помню, что пытался выглядеть при этом грозно, но, судя по тому, как она фыркнула и отступила, пропуская меня внутрь, грозность моя была примерно никакая. Бездна! Как мне сейчас стыдно! Взрослый же человек!

Дальше память работала хуже, но отдельные куски всплывали. Горячая вода в деревянной лохани, и я сидел в ней. Грязь и усталость растворялись в воде вместе с шипучим камушком, что она туда бросила с травами, которые пахли хвоей и мёдом, и вода меняла цвет на зеленоватый, и мне было так хорошо, что я готов был отдать за это все свои оставшиеся серебряные монеты. Даже когда мы возвращались в серый дозор, такие чувства меня практически не посещали.

Потом я завернулся в чистую простыню, сел на край кровати, собираясь сказать что-нибудь остроумное, может быть, поблагодарить, может быть, ещё раз напомнить про пять серебряных, но вместо этого просто упал лицом в подушку и отключился. Вот и вся романтика, вся история о том, как семнадцатилетний практик средней стадии закалки костей провёл ночь у красивой женщины. Пришёл, поскандалил, помылся, уснул.

Я приоткрыл глаза и начал осматриваться, стараясь не шевелиться, словно еще сплю.

Комната была небольшая, тёплая, с низким потолком и стенами, обшитыми тёмным деревом. Свет проникал через узкое окно, задёрнутое полупрозрачной тканью. Судя по освещённости и теням, падающим под определённым углом — было утро. На полу стояла та самая лохань, уже пустая и сдвинутая в угол. На столике у стены исходили паром две чашки.

— Не шевелись, я ещё не закончила, — сказала Лю Гуан. Её голос звучал буднично, без мурлыкающего придыхания, которым она свела меня с ума в лавке. Наоборот, сейчас она звучала спокойно и по-деловому, как говорит человек, который занимается привычной работой и не хочет, чтобы ему мешали.

Кажется, меня контролировали гораздо лучше, чем я думал, прикрываться сном бесполезно.

— Надеюсь, за это мне не придётся платить отдельно, — выдавил я, сипло. Голос был как у человека, который вчера слишком много пил дешёвого пойла, и слишком мало спал. В общем, похмельный был голос.

— Ты заснул так быстро, что я даже обиделась, — ответила она, и я услышал улыбку в её голосе, хотя не видел её лица, потому что лежал на животе. — Обычно мужчины хотя бы пытаются произвести впечатление на женщину. Ты же просто рухнул и захрапел, даже простыню нормально не расправив. Пришлось укрывать тебя, как ребёнка.

— Я не храплю, — сказал я, хотя понятия не имел, храплю я или нет, потому что раньше спросить было не у кого, а в казарме все храпели так, что отделить свой храп от чужого было невозможно.

— Храпишь, — безжалостно подтвердила она. — Негромко, но настойчиво.

Её пальцы прошлись вдоль позвоночника, от шеи к пояснице, мягко надавливая на какие-то доселе неведомые мне точки. Я почувствовал, как что-то щёлкает внутри, было не болезненно, а скорее облегчающее, как будто кто-то расширил сжатую в комок грудную клетку и дышать сразу стало легче.