— А ведь он мог бы хотя бы нагреть в костре камни и подложить их под лапник на пол, чтобы согреть твое нежное тело...

— Чем указывать, что и кто мог бы сделать, лучше бы просто взял и сделал сам! — не выдержала я.

— Никто не должен знать, что я здесь! — он, наконец, обернулся ко мне.

— Почему это? Ты разве не помогать нам явился?

— Ну-у-у, помогает тебе пусть твой возлюбленный, — Брендон снова произнес это слово, особо его подчеркнув. — А у меня совсем другие планы. Я — воин, а не землекоп.

Наконец одевшись, я обошла его и, прежде, чем отправиться к лагерю, обернулась и сказала:

— Спасибо за спасение моей бренной жизни говорить не стану. Я тебя об этом не просила! Удачи!

И еще некоторое, надо сказать, достаточно недолгое время, я чувствовала удовлетворение от того, что так хлестко отбрила его! Но потом, когда орки заснули прямо возле огня, прислонившись друг к другу спинами, а Фредди ушел вслед за Лукасом в ближнюю палатку, мне стало одиноко и грустно, а еще, конечно же, жутко холодно, как и предсказывал невыносимый красавчик.

Наскоро похлебав оставленную мне мерзкую по вкусу похлебку, я поняла, что стало совсем темно.

Ничего не оставалось делать, как только взять оставленное мне "моим возлюбленным" одеяло — тонкое, наподобие того, которое бабушка называла "из верблюжей шерсти" и уйти в дальнюю палатку, в которой, действительно, на земле лежали еловые ветки, под которыми, как и предсказал Брендон, не было никакого утепления.

Свернувшись калачиком на неудобных, впивающихся в тело, ветках, завернувшись в тоненькое одеяло, как в кокон, я пыталась уснуть.

Но, как назло, натруженное за день, безумно уставшее тело, засыпать не желало абсолютно. Наоборот, оно ныло и щемело, словно я не пыталась его вымыть в реке. Обветренное лицо горело. Ногам было холодно. А мозг зачем-то вдруг начал вспоминать абсолютно неуместные сейчас сказки орков о зомби, живуших на этом холме.

И я поначалу о них думала со смехом. Но очень скоро смех испарился, потому что до меня стали доноситься настораживающие звуки.

Вой ветра. Такой, словно ветром гнет и качает высокие деревья. И вот эти деревья не только шелестят кронами и скрипят стволами, но и складывают издаваемые звуки в некое подобие протяжных гулких слов: "У-у-у-у-хо-о-о-о-ди-и-и-и-те-е-е-е! У-у-у-у-убьй-ю-у-у-у-у!" Закрыв ладонями уши, я попыталась притвориться, что ничего не слышу, потому что искренне считала эти звуки плодом моего воображения, разыгравшегося не на шутку, во многом благодаря россказням орков.

Но тогда мне стало казаться, что земля, едва прикрытая жидким слоем лапника, словно бы вибрирует подо мной, как если бы с холма катились вниз камни, или сходила земляная сель.

Но испугалась я даже не этого.

Испугалась я в тот момент, когда где-то вдали отчетливо раздался лязг металла и чей-то вопль ужаса, жуткий, леденящий кровь, нескончаемый! Он тянулся на высокой ноте долго-долго, а прервался каким-то не то бульком, не до всхлипом, словно кричавший неожиданно захлебнулся и замолчал.

Стены палатки показались мне еще более тонкими, чем они были на самом деле. Мне стало казаться, что невидимая, но явно имеющаяся за скрывающей меня тканью, сила медленно, но неотвратимо приближается к ней, то есть, ко мне.

Я никогда не была трусихой! Никогда!

Но в этот момент мне потребовалась вся сила воли, вся смелость, чтобы осторожно раздвинуть в стороны полы палатки и высунуть на улицу голову.

Неведомая сила, которую я не успела разглядеть, внезапно обхватила меня за плечи и втолкнула обратно в палатку. От неожиданности я повалилась на спину, нелепо взмахивая в воздухе руками, словно пытаясь отбиться от нападавшего. Рот мне закрыла твердая мужская рука.

— Чш-ш-ш, — он зашипел на ухо, распластывая меня под своим огромным и жутко тяжелым телом. — Ти-и-ихо.

Я с облегчением выдохнула. Кто бы это ни был — это совершенно точно не зомби, потому что они вряд ли умеют разговаривать. И не враг, потому что враг бы, наверняка, убил сразу. Поэтому я благоразумно решила лежать и молчать. Но очень скоро это стало просто невозможным! Ну, как тут лежать, если эта тяжеленная туша даже и не думает с меня сползать?

Пихнув мужчину в бок, я зашипела ему в тон:

— Разда-а-авишь! Слезай немедленно!

Скатившись с меня, он перевернулся на спину, растянулся рядом со мной и расслабленно выдохнул.

Я не знаю, каким там шестым чувством я смогла догадаться, что это был снова мой золотоволосый красавчик! Во всяком случае, глаза мне этого не могли подсказать — было темно, как в подвале. Да и на нюх особо-то не определишь — в эти средневековые времена парфюмами мужчины не пользовались. А по тем двум словам, что он произнес, я, придавленная и шокированная, ничего не успела разобрать.