Она вышла, прикрыв за собой дверь без единого звука. В студии повисла оглушительная, давящая тишина, нарушаемая лишь навязчивым гулом в ушах Ивана и смущенным, учащенным дыханием Леры.

Иван закрыл глаза. Волна стыда, горького и отрезвляющего, накатила с новой, невероятной силой. Контракт. Сингл. Квартирник. Презентация. И он — Ванек Воронцов, с похмелья, в постели с живым упреком, от которого разило бессмысленностью всего вчерашнего дня.

Он сбросил с себя плед, словно тот был из раскаленного железа, и с титаническим усилием поднялся на ноги. Мир снова закачался, поплыл, но на этот раз он устоял, упершись ладонями в стол.

— Вань, что это вообще было? — капризным, обиженным тоном спросила Лера, все еще не понимая всей глубины катастрофы. Она сидела, закутавшись в плед, и смотрела на него с немым укором. — Кто эта... эта ледяная женщина? Твоя бывшая, что ли?

— Нет, — его собственный голос прозвучал хрипло и глухо. Он оторвал ладони от стола и сделал первый шаг к уборной. — Это мой продюсер. И, кажется, единственный человек, который пока еще верит, что из меня может выйти что-то путное.

— Но мы же... — начала она, и в ее голосе зазвучали нотки паники. — Вчера было так здорово...

— Вчера была ошибка, — тихо, но неумолимо произнес он, уже стоя у раковины и с силой вздернув кран. Ледяная вода брызнула во все стороны. — Моя ошибка. И мне сейчас нужно ее исправлять. Тебе стоит быть уже одетой.

Путь от дивана к воде показался ему марафонской дистанцией, полной препятствий. Но он знал — Алиса не блефовала. Ее ультиматум, жесткий и беспощадный, был сейчас единственным якорем, единственной соломинкой в этом бурном море стыда, похмелья и саморазрушения. И за эту соломинку он был готов ухватиться обеими руками, даже если она обжигала кожу.

Выйдя из «Вечернего шума», Алиса замерла на секунду, позволив ледяному воздуху обжечь легкие. Он не сбежал — он растворился, словно дым, бесследно и тихо, и это было унизительнее любого скандала. Скандал можно было оседлать, обратить в пиар, возглавить. А тишину... тишину не заставишь работать на себя. Она была пустотой, поглощающей все ее расчеты.

«Иван!» — ее голос, непривычно громкий и сорвавшийся, почти чужой, разбился о кирпичные стены переулка, не найдя отклика. Она набрала его номер. Гудки. Снова гудки. Долгие, равнодушные, как приговор. Он не взял трубку. Он отрезал ее. Добровольно. Осознанно.

Она прислонилась к холодной, шершавой стене, чувствуя, как дрожь — не от холода, а от ярости и чего-то подозрительно похожего на панику, — пробегает по всему телу. Ее, Алису Рейн, построившую карьеру на тотальном контроле, проигнорировали. Ее безупречный стратегический план, выстроенный с математической точностью, дал трещину в самом уязвимом месте — в человеческом факторе.

Этот провал, горький и непрофессиональный, жгучим комом застрял в горле. Контроль. Нужно было вернуть контроль. Сейчас. Немедленно. Она резко оттолкнулась от стены и почти бегом шагнула к машине, принимая решение ехать не домой, в тишину, где ее будут ждать только предательские мысли, а в офис. На свою территорию. Туда, где стены стеклянные, а воздух стерилен.

В пустом кабинете, залитом мертвенным светом неона, она совершила свой привычный ритуал: пиджак — на вешалку, запуск кофеварки — одним выверенным движением. Однако сегодня ее отточенные, обычно грациозные движения стали резкими и деревянными, будто она опасалась, что единственный плавный жест высвободит наружу нечто чудовищное и абсолютно неуместное. Она села за компьютер, и пальцы сами, помимо воли, вывели в поиске: «IVAN V Вечерний шум».

Соцсети уже бурлили, как раскаленная лава. «Гениальный ход! Игра в гения, доведенная до абсурда!» — «Позорный провал. Мажор не вывез и сбежал с поля боя.» — «Наконец-то что-то настоящее. Никакого пафоса, просто... человек.»

Настоящее. Вот что пугало ее до дрожи, до холодного пота на спине. Она готовилась к истерике, к скандалу, к новому витку войны — но не к этой тихой, беззвучной капитуляции, которая оказалась сильнее любого взрыва. Ее мозг, вопреки хаосу в душе, лихорадочно работал, раскладывая ситуацию по полочкам, как бухгалтер на аудите: медийный резонанс — на максимуме, интерес лейблов — взлетел до небес, позиция артиста — усилилась, обрела мистическую глубину. Все цифры и метрики кричали об оглушительном успехе. Кроме одной детали, самой главной, которую нельзя было измерить, но без которой все остальное было пылью: сам артист бесследно исчез.

Она написала Кате, и ее пальцы чуть дрожали: «Срочно. Полный анализ всех реакций, сегментированный по аудиториям. И договорись с «Граммофоном» на утро. Приоритет.»

Ответ пришел мгновенно, будто Катя дежурила у телефона, ожидая этого сигнала: «Уже в работе. Собираю упоминания, готовлю дайджест. Ты где? Что случилось? Ты в порядке?»

Алиса проигнорировала личный вопрос, проигнорировала заботу, пробивающуюся сквозь деловой тон. Дело. Нужно заниматься делом. Эмоции были роскошью, которую она не могла себе позволить. Не сейчас.