Небольшой столбик указывает, что это действительно тот адрес, что был на бумажке. Мы оглядываемся. Это пустырь, и запах здесь… густой.

— Болото, — говорит Грей. — Или, по крайней мере, я на это надеюсь, хотя город находится выше по склону.

Я содрогаюсь.

— Элитная недвижимость, ничего не скажешь.

— О да.

Мы можем притворяться, что это просто болото, но, скорее всего, этот топкий край создают отнюдь не свежие родниковые воды. Я стараюсь не слишком задумываться о викторианской санитарии. Очень, очень стараюсь. О, сейчас всё лучше, чем было раньше, как объясняла Айла. По крайней мере, они теперь понимают, что перенаселённые города означают загрязнённые водоёмы, а это — болезни и смерть. В Лондоне появилась первая нормальная канализационная система, а в Эдинбурге несколько лет назад в рамках крупного проекта отвели нечистоты от Уотер-оф-Лит.

Мы идем по узкой дороге. Сначала не видно ничего. Заросший кустами, мокрый, зловонный пустырь. Примерно через пятьдесят футов дорога раздваивается. Я смотрю в обе стороны, когда Грей указывает на глубокие колеи в конце левого ответвления — будто здесь не раз парковался экипаж.

Мы идем по тропе, которая становится всё уже, пока не достигаем руин нескольких грубых каменных построек.

— Изменённое русло воды, — говорит Грей, обходя развалины. — Это может быть природным явлением, но скорее вызвано городом.

— Город устанавливает что-то, что меняет сток воды ради собственной выгоды, а здесь внизу это вызывает затопление, из-за чего фермерский дом рухнул, а земля стала непригодной для сельского хозяйства.

— Я придерживаюсь того же мнения.

Было бы легко обвинить в этом город, но по мере роста городского центра потребность в притоке свежей воды и удалении сточных вод увеличивается. Остается только надеяться, что город компенсировал фермеру потерю земли.

— Как думаете, когда это случилось? — спрашиваю я, указывая на разрушенные здания.

— Лет десять назад.

Я прикрываю глаза ладонью от редкой вспышки солнечного света.

— И теперь кто-то купил эту землю и использует её для…? — Я хмурюсь, продолжая осматриваться. — Ни для чего. При таком запахе и сырой почве понадобились бы инженеры двадцать первого века, чтобы превратить это в полезную площадь. Сейчас это годится только для аферы.

Грей вскидывает брови, будто не знает этого слова.

— Мошенничество, — поясняю я. — Кто-то пытается всучить эту землю, выдавая её за нечто иное. Заставляет людей инвестировать в какой-то проект. Но любой, кто сюда приедет, поймет, что это полная лажа.

— И всё же кто-то здесь был, судя по тем следам от экипажа.

Мы проходим мимо разваливающегося амбара и преодолеваем еще футов двадцать, огибая небольшой лесок, прежде чем я восклицаю:

— О!

Грей прикрывает глаза рукой.

— Похоже, у этого участка есть одно неоспоримое преимущество.

— Вид, — говорю я.

Эдинбург возвышается перед нами над полем сочной зелени. Вид — как с картинки. Неужели именно так кто-то продает этот участок? Привозит потенциальных инвесторов сюда, отвлекает их внимание — и заставляет зажать носы, — пока они не увидят этот пейзаж?

— А вот и наш ответ, — произносит Грей.

Я думаю, он имеет в виду вид. Но тут я замечаю мавзолей. Его довольно трудно не заметить среди этого пустыря, но он примостился сбоку от леса, который мы только что миновали, а я была так заворожена видом, что действительно его пропустила.

— Там… мавзолей посреди чистого поля, — говорю я.

— Именно так, — подтверждает Грей, осторожно пробираясь к нему.

— Маловат он, вам не кажется?

— Есть такое.

Грей обходит здание, которое едва ли может вместить четыре плотно уложенных гроба. Что-то в его перспективе кажется мне неправильным, и требуется мгновение, чтобы…

— Образцы! — вырывается у меня.

Когда он оборачивается, я объясняю:

— В вашем выставочном зале стоят образцы гробов. Когда я впервые их увидела, я подумала, что они для младенцев, учитывая уровень детской смертности. Но это сооружение похоже на то же самое. Макет мавзолея. Вроде тех, что показывают потенциальным покупателям. Модель в масштабе, позволяющая рассмотреть проект снаружи и изнутри.

Я дергаю дверь, но внутри обнаруживаю лишь темноту и пустоту.

— Или нет.

Грей рыщет по участку, осматривая мавзолей со всех сторон. Я делаю то же самое, когда мой взгляд падает на отметины в грязи. Выемки на идеально выверенном расстоянии друг от друга. А еще следы ног. Заметив серебристое пятнышко под путаницей подлеска, я наклоняюсь и приподнимаю лист.

— Это ртуть? — спрашиваю я, указывая на каплю жидкого металла.

Он приседает на корточки.

— Она самая. — Короткая пауза, и он кивает. — От фотоаппарата. Отличная работа, девочка.

— Гав-гав.