МакКриди предлагает мне локоть:

— Идемте, моя красавица. Нас ждет пинта доброго стаута.

Я беру его под руку, и мы выходим на дорогу, оставляя Грея ждать в тени.

Глава Третья

Паб, как и большинство вещей в викторианском Эдинбурге, оказывается одновременно и тем, что я ожидала увидеть, и полной противоположностью моим ожиданиям. Мои визуальные представления о подобных сценах целиком сформированы Голливудом. Подозреваю, что — если только это не мегабюджетный фильм — где-то в съемочном павильоне существует стандартный «викторианский паб». Или, по крайней мере, чертеж такого места, в который художник-постановщик вносит пару правок. Насколько глубоко копали те первые дизайнеры? Да и как вообще можно это проверить? И что важнее для зрителя: аутентичное заведение той эпохи или то, что он ожидает увидеть?

Если паб расположен в таком районе, как этот, он обычно темный и грязный — и это вполне соответствует действительности. Темнота здесь от нехватки освещения: газовые фонари всё еще слишком большая роскошь для рабочего паба. Здесь светят только лампады и свечи, создавая колеблющееся зарево и дымное марево. Дым, кстати, помогает перебить запах, который, на удивление, пахнет не потом и несвежим дыханием, как я предполагала, а лимоном, розой и тем, что, как я теперь знаю, называют бергамотом.

В современном мире нам кажется, будто наши предки не замечали телесных запахов. Правда же, по крайней мере, в этот период, в том, что они их чертовски хорошо замечали. Хуже того, они считали это вонью так называемого «немытого плебса». Очевидным решением было бы мыло. Но в эпоху, когда мыло стоит дорого, а горячую — или хотя бы просто чистую — воду не так-то просто достать, решение становится неочевидным. Хотя викторианцы оказались гораздо чистоплотнее, чем я думала, они также используют уйму маскирующих ароматов. Именно их я здесь и чувствую, и лишь где-то на заднем плане пробивается реальный запах пота.

Публика тут смешанная. Основываясь на каких-то засевших в мозгу образах, я ожидала увидеть лишь нескольких женщин, большинство из которых были бы проститутками «по обстоятельствам». Как указывала Айла, число профессиональных ночных бабочек в таком районе невелико. В основном это просто женщины, готовые на это, если нужны деньги на койку в ночлежке… или на дозу… или чтобы накормить детей.

Хотя я и замечаю несколько дам, подходящих под это описание, в целом женщин здесь больше, чем я рассчитывала. Большинство просто наслаждается выпивкой, кто в одиночку, кто с подругами. Айла никогда не смогла бы позволить себе такого в нашем квартале. Здесь же тугие корсетные шнуры викторианской морали ослаблены, и женщины могут просто зайти пропустить по стаканчику, совсем как я у себя дома. Есть здесь и дети. Одни ждут родителей, другие просто околачиваются рядом — возможно, надеются на заработок или на то, что удастся обчистить карманы посетителя, который слишком пьян, чтобы что-то заметить.

Народу здесь прорва, этого не отнимешь. Столпотворение такое, что любой современный инспектор пожарного надзора схватился бы за сердце. Нам достается столик только потому, что кто-то как раз уходит, и МакКриди плечом оттесняет мужчину, который тоже вознамерился его занять.

Мы устраиваемся поудобнее и входим в роли, начиная флиртовать. К счастью, МакКриди парень, с которым флиртовать одно удовольствие. Красивый, умный, амбициозный, с тем прогрессивным складом ума, который бывает только у людей с добрым сердцем и широким кругозором. Будь Хью МакКриди моим коллегой-детективом на каком-нибудь учебном семинаре, я бы пофлиртовала с ним по-настоящему. Но сейчас случай иной.

Впрочем, благодаря тому, что с МакКриди мне комфортно, изображать флирт не составляет труда. Мы постоянно обмениваемся взглядами, улыбками и смешками, но если бы кто-то мог расслышать наш разговор, у него бы сложилось совсем иное впечатление.

— Вторая жертва часто посещала это заведение, — говорит МакКриди, наклоняясь вперед и накрывая своей ладонью мою.

Я отстраняюсь и шутливо шлепаю его по руке, а он ухмыляется на радость любым возможным зрителям.

— Несколько дней назад, — продолжает МакКриди, — этот человек, Эндрю Бёрнс, жаловался на боли в желудке, но отмахивался, мол, «просто нездоровится». Затем, позавчера вечером, ему стало явно хуже, и он рассказал приятелям, что жена приготовила его любимый пудинг.

— Угу. — Я хлопаю ресницами. — Рассказывайте дальше.

— Пудинг был очень сытный, и он боялся, что переел, оттого и живот крутит. Но ему не хотелось отказываться, ведь она потратила столько сил — и денег, — чтобы приготовить его любимое лакомство.

— Дайте угадаю. Сама она его не ела? Настаивала, что это всё для него?

— Он не говорил. Пока он пил, ему стало совсем худо. Одного из мальчишек, — он оглядывается, его взгляд падает на пару детей, — послали за женой Бёрнса. К тому времени, как она пришла, он уже был на улице, едва не теряя сознание от рвоты.

— И как она отреагировала?

— С раздражением, по словам свидетелей. Сказала, что он допьется до смерти, и она не собирается облегчать ему участь. И ушла прочь. Двое мужчин дотащили его до дома и уложили в постель.

— Его жена им что-нибудь сказала?

— К сожалению, эти двое не из тех, кто горит желанием общаться с полицией.

— Это подозрительно? — спрашиваю я с кокетливым смешком, наклоняясь ближе. — Или здесь это в порядке вещей?

Его губы трогает тень улыбки.