— Зачем? Чтобы услышать ложь?

— А я когда-нибудь тебе врал?

— Нет. Наверное, нет.

— Так почему какая-то девка накормила тебя дерьмом по самое не хочу, и ей ты поверила, а мне… не дала даже рта раскрыть, сразу вынеся приговор? Но знаешь, что хуже всего? Именно так я себя и почувствовал: что меня бросили, предали в очередной раз. Не в тот момент, когда больная на всю голову баба рассмеялась мне в лицо и сказала: «Я же говорила тебе, Каховский, все бабы — твари. И твоя тоже. Нашла кого получше и выбрала его. Се ля ви», — а в тот грёбаный момент, когда увидел этого дурака с прокушенной губой рядом с тобой. Свою жену я застал со своим другом и когда-то партнёром именно на балконе. И это было словно чёртово дежавю.

Он наконец на меня посмотрел. И я увидела в его глазах не брутального мужика, которому сам чёрт не брат, а семилетнего мальчика, от которого ушла мама. Мальчика, которого предал самый близкий человек. В его глазах была вселенская, невыносимая боль.

— А я ведь верил, что любовь бывает, — прошептал он. — Назло всем верил, что кто-то может любить меня… просто так. Без выгоды, без лжи, без предательства. Я думал, меня не сломать. Но ты смогла.

Бутылка выпала из его руки и, грохоча, покатилась по полу. Он закрыл глаза. Вытер скатившуюся по щеке слезу. Вся его броня, вся его ирония и сталь рассыпались в прах прямо у моих ног. Сильный, всемогущий, циничный Павел Каховский плакал, как потерянный ребёнок.

«Что же за день-то такой!» — покачала я головой.

Но слёзы слезам рознь, даже мужские.

И Павел Каховский плакал, потому что его любовь всё ещё была жива.

Я подвинулась ближе и осторожно коснулась его плеча. Он вздрогнул, но не отстранился.

— Один умный человек как-то мне сказал: «Никогда никому не позволяй играть с тобой в игры и подвергать твою жизнь опасности». Я бы ушла в тот же день, если бы ей поверила. Но я не поверила, Паш. Я выбрала тебя и осталась, — сказала я тихо. — Даже когда думала, что ты меня не любишь. Даже когда моё сердце разрывалось от тоски и обиды. Даже когда считала, что я всего лишь очередной твой эксперимент, я не ушла. Я. Выбрала. Тебя. И я здесь.

Он поднял на меня лицо, мокрое от слёз. В его глазах плескалась надежда, такая хрупкая, что я боялась дышать.

— Я люблю тебя, Паш, — сжала я его руку. — Хоть и не я должна бы сказать это первой. Люблю просто так. Без выгоды. Без лжи. Без балды. Люблю таким, какой ты есть. Люблю этот мир за то, что в нём есть ты. Люблю эту чёртову жизнь за то, что мы встретились. Ты — тот, кто всё изменил.

Он улыбнулся.

— Прости меня…

— Прости меня, я…

Мы сказали это одновременно. И вместе рассмеялись.

— Я такой идиот…

— Я такая ду…

И снова засмеялись. И тоже хором.

Он потянулся ко мне, чтобы обнять. Я прижала его к себе так крепко, как только могла.

— Я люблю тебя, — сказал Каховский. Сказал просто, без пафоса и надрыва. Так говорят «я дышу» или «я живу». Как констатацию неоспоримого факта. — И хоть это я должен был сказать первый. Это неважно, я всё равно люблю тебя сильнее.

— С чего бы это? — возмутилась я.

— Просто сильнее и всё. Смирись, — обхватил он меня обеими руками. — Кажется, этот тест на предательство мы оба с тобой прошли. Но доверять друг другу нам ещё учиться и учиться.

Он уткнулся лицом в мои волосы, вдыхая запах, и я почувствовала, как напряжение покидает его тело. Он обнимал меня крепко, отчаянно, словно боялся, что я растворюсь в воздухе.

— Больше никогда, — пробормотал он мне в макушку. — Слышишь? Никогда больше не уходи. Говори со мной. Кричи. Бей посуду. Но не уходи.

— Не уйду, — пообещала я, обнимая его в ответ. — Если ты не отпустишь.

Год спустя…

Город просыпался медленно: лениво тянулся за неярким зимним солнцем, зевал окнами, шумел кофемашинами и первыми автобусами. Встречал рассвет пушистым снегом, что уже сгребали с тротуаров трудолюбивые дворники.

Я стояла у окна и смотрела, как в кухонном стекле отражается его силуэт. Каховский ворчал на тостер, который снова «решил саботировать завтрак».

— Ты опять не включил его в розетку, — сказала я, не оборачиваясь.

— Не подслушивай, — отозвался он. В голосе звучала та самая улыбка, от которой у меня до сих пор дрожали колени.

Он подошёл, обнял меня за талию, осторожно положил руки на мой округлившийся живот.

Я накрыла его руки своими. Обручальные кольца тихо звякнули, словно напоминая: мы не просто вместе, мы — эхо, мы — тени, мы то, что не может друг без друга.

— Думаю, у него всё же будут твои глаза, — сказала я.

— А я думаю, что глаза будут твои. И это девочка, — улыбнулся он.

— А ты помнишь, какой сегодня день? — я упёрлась затылком в его грудь.

— Э-э-э… нет. А должен?

— Да, — добавила я голосу назидательные нотки, словно не поняла, что он лукавит. — Ровно год назад в этот день мы встретились. Ты устроил на шоссе целое шоу и аварию.