Он склонился к моему уху.

— Не хочу тебя расстраивать, но мы встретились раньше.

— …

— Пусть пока не лично, но я увидел твои работы. И что-то почувствовал уже тогда. Уже тогда со мной словно что-то случилось — я не смог пройти мимо.

— Так это ты… — выдохнула я. — Ты их купил?

— Да. И до сих пор смотрю на них каждый день. В офисе.

— Но я не…

— Нет, они в той комнате, где ты не была. Забирая покупку, я узнал имя художницы. Поинтересовался, где она работает. И эта отчаянная художница настолько мне понравилась, что я несколько дней встречал её у редакции, робел как мальчишка и не решался подойти. В этот день год назад я снова ждал её там же, когда за ней приехал тот джигит.

— Так ты…

— Да, я ехал за вами не случайно.

У меня не было слов. Да, наверное, они были и не нужны.

Но в затянувшемся молчании я вдруг поняла, как сильно ошиблась.

— Когда ты говорил, что хочешь мой портрет… или не портрет… ты ведь…

— Да, я имел в виду нарисованный тобой, — улыбнулся Каховский.

— А я… — начала я, но договорить не успела.

Замерла. В моём животе шевельнулась крошечная жизнь.

— Ты чувствуешь? — прошептала я.

— Да, — потрясённо выдохнул Паша, прижимая руку плотнее, нежно и бережно.

— Как же мы любим тебя, малыш, — сказала я, глядя на наши сплетённые пальцы.

— Расти большим, береги маму и знай… мы тебя очень ждём, — добавил Каховский.

С громким щелчком тостер выплюнул дымящиеся хлебцы.

— О-о, — протянул Каховский. — Кажется, кто-то опять неправильно выставил таймер.

— Кажется, кто-то опять оставил нас без тостов, — укоризненно покачала я головой и пошла готовить завтрак.

На подоконнике дремала кошка, которую мы подобрали осенью. На холодильнике висел список покупок, рядом — снимок с УЗИ, приколотый магнитом в форме сердца.

Всё было до смешного обыденно.

Но, наверное, именно в этом — счастье.

Конец