Я понятия не имела, куда уехал Каховский.

Из ресторана я вернулась одна. Собрала вещи и уехала. В тот же вечер.

Следующие два дня были адом. Я не ела, не спала, не выходила из дома — только перематывала в голове произошедшее.

Я не писала Каховскому и не звонила — зачем? Да он наверняка меня и заблокировал.

Я была предательницей. Грязной, неверной тварью, растоптавшей его доверие.

Он доказал, что хотел. Он сам разыграл этот спектакль.

И хоть я знала, что ни в чём не виновата, мне от этого было не легче.

Тяжелее. Ведь я ему верила. Верила до конца.

Получив в подарок картину, он сохранил лицо. Не смешал меня с грязью при всех.

Но он хотел доказать, что я такая же, как все, — и он доказал.

Хотя по факту предательницей была не я, предателем был он.

Он меня предал. Подставил. И бросил.

И я себя чувствовала не просто использованной, обманутой и униженной.

Я себя чувствовала убитой.

Два дня я пребывала в состоянии не жизни, не смерти.

А потом на пороге моей коммуналки появился Феликс.

С помятым лицом и бутылкой виски.

Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, будто не знал, зачем пришёл.

— Можно? — спросил он, не поднимая глаз.

Я молча отступила в сторону. Да пусть заходит. Всё равно хуже уже не будет.

Он прошёл внутрь, поставил бутылку на стол, огляделся.

— У тебя… уютно, — выдавил он, и я усмехнулась.

— Да, особенно вот этот угол с мусорным ведром. Или вот эта разбитая чашка — настоящее произведение искусства, — поставила я перед ним бокал с отколотым краем. — Извини, другой нет.

— Ничего, — разлил он виски.

Мы пили молча. За окном шёл дождь, и капли стучали по подоконнику, как метроном, отсчитывающий время до чего-то неизбежного.

— Там это, Каховский себя тоже уничтожает. Пьёт. Срывает сделки. Никого не хочет видеть.

Он остался один на пепелище, которое сам же и устроил, — наверное, должна была я обрадоваться, что ему так плохо, но я чувствовала что-то противоположное.

Ирония в том, что я всё ещё его любила и его боль — всё ещё была моя боль.

— Он тебе заплатил, да? — спросила я, глядя в янтарную жидкость в своей чашке.

Феликс поднял на меня удивлённые глаза.

— За что?

— За весь этот спектакль, — я горько усмехнулась. — За картину, за поцелуй, за унижение. За то, чтобы доказать, что я такая же, как все.

— Что-то я не пойму… — начал он, но я его перебила.

— А что тут понимать, Феликс? Он тебя нанял разыграть этот спектакль, бросить мне в лицо, что я его предала, и выставить. Доказать, что все бабы — стервы и я одна из них.

Феликс смотрел на меня, и его лицо медленно вытягивалось. Удивление сменилось недоумением, а потом — ужасом.

— Лера, ты о чём?

— Перестань, Феликс! — я стукнула чашкой по столу. — Хватит играть! Он всё знал! Он подстроил нашу «случайную» встречу на дороге, цитировал мне Бродского и сам же раскрутил ту чёртову потёкшую трубу, которую ты приехал чинить. Это всё была игра!

— Нет… — прошептал Феликс, отшатываясь. — Каховский здесь совсем ни при чём. Но я… я рассказал всё это… Ане.

Моё сердце пропустило удар.

— Кому?

— Ане. Моей девушке. Она… спрашивала. То есть мы просто болтали. Она обо всём меня расспрашивает, — зачастил он. — И я рассказывал ей о тебе, потому что ревновал её к Каховскому. Хотел, чтобы она поняла — у него есть ты, и не надо больше лезть в его жизнь. Мне казалось, она излечилась.

Теперь я не понимала, о чём он.

— Подожди, Аня — твоя девушка?

— Да.

— Такая, рыжая, с зелёными глазами?

Он кивнул.

— Вы познакомились, когда она ещё жила с Каховским?

— Да, — он снова кивнул.

— И она изменила ему с тобой?

— Да, — он снова машинально кивнул, а потом поспешно замотал головой. — То есть нет. Как она могла ему изменить? Помыть у меня полы? — он хмыкнул. — Они никогда не были вместе.

— Ты только что подтвердил, что она жила с Каховским.

Чёрт! Не надо было ему наливать. Да и самой пить. Мы оба совсем запутались.

— Так жила или нет?