И тогда дверь в конце зала открылась.

Не распахнулась торжественно. Открылась с обыденным, негромким скрипом. В зал вошёл не свадебный распорядитель, не она.

Вошел молодой парень в куртке с логотипом службы доставки, с объёмным планшетом под мышкой и небольшим конвертом в руке. Он выглядел смущённым, оглядев нарядных людей и праздничное убранство. Его взгляд скользнул по присутствующим и остановился на Марке.

Парень неуверенно шагнул вперёд.

— Извините… — его голос прозвучал неуклюже и громко. — Мне нужно… Марка Воронова?

Лёха и Анжела переглянулись. Рома замер, перестав дышать. Ваня выпрямился.

Шторм медленно, будто против собственной воли, повернулся от двери, за которой ждал Дилару, к курьеру. Он кивнул, не в силах издать звук.

— Вам, — курьер, явно радуясь, что нашёл адресата, протянул конверт. — Срочное. И вручить лично. Требуется подтверждение получения.

Марк машинально потянулся, взял конверт. Он был простой, белый, без марки. На нём было выведено чётким, знакомым почерком одно слово: «ДЛЯ МАРКА».

Рука его не дрогнула. Она стала просто частью ледяной статуи, в которую он превратился. Он мотнул головой курьеру — знак, что получил. Тот, кивнув с облегчением, быстро ретировался, оставив дверь приоткрытой. В щели виднелся обычный коридор ЗАГСа, а не путь к его счастью.

— Марк? — тихо позвала Анжела, поднимаясь. Её лицо было белым, как мел.

Он не ответил. Смотрел на конверт. На эти буквы. Её почерк. Он узнал бы его из миллионов. Марк разорвал край конверта. Движения были точными, почти механическими. Изнутри выпал сложенный вчетверо лист бумаги. Простой, линованный, из блокнота.

Он развернул его.

И начал читать.

Весь мир — зал, цветы, солнце, друзья за спиной — перестал существовать. Остались только эти строки, выведенные её рукой. Строки, которые рубили по живому, как то лезвие, но боль от которых была в тысячу раз страшнее.

Он прочёл их до конца. Потом ещё раз. Мозг отказывался понимать. Принимать.

Лицо его не изменилось. Не исказилось от боли. Оно просто… опустело. Как в тот день, когда он узнал о смерти Валеры. Как будто изнутри вынули весь свет, всю жизнь, оставив только пустую, холодную оболочку.

Он медленно опустил руку с письмом. Поднял глаза и посмотрел на дверь. Ту самую дверь. Но теперь он смотрел не с надеждой. Он смотрел в пустоту. В ту самую пустоту, которая только что поглотила всё, ради чего он учился ходить, дышать, жить.

За его спиной воцарилась мёртвая тишина. Даже дыхание замерло. Все смотрели на него, на этот сломанный, неподвижный силуэт на фоне праздничной арки, и понимали. Понимали, не зная содержания письма, что только что произошло непоправимое.

«Марк, прости

Но ты вряд ли сог себе представить, что я чувствовала тогда: та боль, что разлилась ледяной водой после твоего крика и измены. Теперь ты сам чувствуешь это — то самое переходное состояние, когда сердце ещё недавно согретое теплом, медленно превращается в лёд. Оно больше не бьётся — оно просто существует, холодное и хрупкое. Желаю тебе всего наилучшего

Прости меня».

Дилара.

Стеклянный взгляд разрезает тишину,

Я слышу холод в твоём одном «прости».

Мы строили замки на белом снегу,

Но ветер унёс их, но нам не унести.

Твоя ладонь не помнит моего тепла,

Моя рука боится сделать шаг.

Мы два немых, замёрзших здесь врага.

Ледяное сердце у тебя, ледяное у меня,

Две снежинки, что растаяли, огонька не сохраняя.

Мы пытались согреться в объятиях ночей,

Но всё стало только глубже, ещё больней.

Ледяное сердце у тебя, ледяное у меня,

Мы осколки одного большого снегопада.

И не вернуть уже начала, не найти конца,

Нам больше ничего и никогда не надо.