Она не простила его до конца. Возможно, никогда и не простит. Но она любила его. Любила того сломленного, но не сломленного до конца парня, который сейчас стоял на колене перед ней, предлагая ей всё, что у него было — свою повреждённую, но верную душу.

Слёзы текли без остановки, но на её губах дрогнула улыбка. Маленькая, тёплая, как первое весеннее солнце.

— Да, — сказала она громче, уже смеясь сквозь слёзы. — Да, Марк Воронов. Я согласна. Встань, пожалуйста. Тебе же нельзя долго так стоять на колене.

Он не встал. Выдохнул со стоном облегчения, и его плечи дрогнули. Марк вынул кольцо из коробки дрожащими пальцами. Она протянула к нему левую руку, и он осторожно, благоговейно надел кольцо. Оно село идеально.

И только тогда он, ухватившись за её руку, поднялся. Тяжело, с усилием. И сразу же притянул её к себе. Она вписалась в его объятия, как недостающая часть. Они стояли среди моря лепестков и свечей, обнявшись так крепко, как будто боялись, что это видение вот-вот исчезнет.

Потом он наклонился и нашёл её губы. Поцелуй был не таким, как в больнице — не печать, не клятва. Он был глубоким, медленным, полным благодарности, обещания и той самой любви, которая родилась не в огне страсти, а в суровых буднях борьбы, в тихих вечерах, в совместной победе над отчаянием. В нём был вкус слёз, пионов и будущего.

Воздух в маленьком, уютном зале для торжественных регистраций ЗАГСа был густым от запаха свежих цветов, духов и приглушённого нервного напряжения. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь высокие окна, пойманные в хрустальные подвески люстры, рассыпались по стенам радужными зайчиками. Всё было готово. На столике регистратора уже лежали два обручальных кольца в бархатной коробочке. Сотрудница ЗАГСа, немолодая, с добрым усталым лицом, поглядывала на часы, стараясь не показывать вида.

Марк стоял у импровизированной арки, украшенной белыми розами и зелёными ветвями. Он был одет в новый тёмно-серый костюм, который сидел на его окрепшем, но всё ещё не вернувшем былой мощи теле почти идеально. Белая рубашка, галстук в тон костюму. В петлице — бутоньерка из маленькой белой розы. Он стоял прямо, опираясь на изящную, почти незаметную трость чёрного цвета. Лицо его было сосредоточенным, бледным. Взгляд прикован к двустворчатым дверям в конце зала.

За его спиной, на первых двух рядах стульев, сидели те, кто составлял теперь его мир.

Лёха, величественный и спокойный в идеально сидящем костюме, одной рукой обнимал Анжелу. Анжела, в красивом платье песочного цвета, скрывавшем уже заметную округлость живота, положила свою руку поверх его. Её лицо было светлым, но в глазах читалось лёгкое беспокойство. Она то и дело поглядывала на вход.

Рома сидел на краешке стула, как на ринге перед боем. Он был в пиджаке, который явно жалел о своей участи, и то и дело поправлял воротник рубашки. Его взгляд метался от Марка к дверям и обратно. Нога нервно подрагивала.

Ваня, прижавшийся к Роме, выглядел как юный герой на важной церемонии — гордый, но не знающий, куда деть руки. Он ловил каждый шорох.

Было тихо. Слишком тихо. Слышно было, как за окном проезжает трамвай, как где-то в здании хлопает дверь.

— Она что, застряла в пробке? — не выдержал шёпотом Рома, обращаясь больше к самому себе.

— У неё была запись в салоне, — так же тихо ответила Анжела, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Макияж, причёска… это всегда дольше, чем планируется. Успокойся.

— Да я спокоен, — буркнул Рома, но его сжатые кулаки говорили об обратном.

Лёха посмотрел на часы. До назначенного времени оставалось семь минут. Он встретился взглядом с Анжелой, и в этом взгляде было полное взаимопонимание: «Всё в порядке. Она придёт».

Марк ничего не говорил. Он просто смотрел на дверь. Внутри него всё сжалось в тугой, ледяной ком. Разум твердил: «Салон, девчонки всегда опаздывают, ничего страшного». Но инстинкт, тот самый, звериный, что не раз спасал его на ринге, начинал тихо, настойчиво выть. Что-то не так. Она не была той, кто опаздывает на такое. Никогда.

Пять минут. Регистраторша уже украдкой взглянула на него с лёгким сочувствием.

— Может, позвонить? — предложил Ваня.

— Не надо, — резко сказал Шторм, и его голос прозвучал громче, чем он планировал, в тишине зала. — Подождём.

Они ждали. Каждая секунда тянулась, как резина. Весёлые солнечные зайчики на стенах теперь казались насмешкой. Арка из цветов — клеткой. Марк почувствовал, как знакомый, ненавистный холодок страха начинает ползти по спине. Тот самый, что был в ночь с Бизоном, в подвале у Алёхина, в ванной с лезвием в руке. Холодок окончательности.