— Страшно? — тихо спросил он, наклоняясь к ней.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Со мной? Нет, конечно.

Он ничего не ответил, просто взял её руку снова в свою и больше не отпускал до конца вечера.

Они вернулись домой уже глубокой ночью. Город за окном притих, лишь изредка проезжала машина. Дилара была немного уставшей, но в приятном, тёплом полухаосе от вина, музыки и эмоций. Она сняла туфли на высоком каблуке прямо в прихожей и с облегчением потянулась.

— Боже, какой прекрасный день, — вздохнула она, направляясь в гостиную. — Они так счастливы…

Она замерла на пороге.

Гостиная была погружена в мягкий, тёплый свет десятков свечей — толстых восковых столбиков, расставленных на всех возможных поверхностях: на столе, на тумбочках, на полу вдоль стен. Их пламя отражалось в тёмных окнах, создавая ощущение волшебного, уединённого грота. И весь пол, весь ковёр, был усыпан лепестками. Тысячами тёмно-розовых, почти бардовых лепестков пионов. Её любимых цветов. Воздух был напоён их густым, сладковато-пряным ароматом, который смешивался с воском.

— Марк… — прошептала она, ошеломлённая. — Что это?

Он стоял позади неё, в дверном проёме. Снял пиджак, галстук болтался на расстёгнутой рубашке.

— Компенсация, — тихо сказал он. Его голос был непривычно напряжённым. — За то, что у тебя никогда не было нормального свидания. За то, что наш роман начался с боёв, драк и больницы. Я… хотел сделать что-то красивое. Только для нас.

Она обернулась к нему. В мерцании свечей его лицо казалось моложе и старше одновременно. Глаза, такие глубокие и серьёзные, смотрели на неё с такой концентрацией, что у неё перехватило дыхание.

— Это… невероятно, — она сделала шаг в комнату, и лепестки мягко зашуршали под её босыми ногами. Она подняла один, поднесла к лицу. — Пионы. Ты помнишь…

— Я всё помню, — сказал он просто.

Он не двинулся с места, словно боясь разрушить эту хрупкую картину. Она прошла в центр комнаты, медленно поворачиваясь, вдыхая аромат, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. Это было слишком прекрасно, слишком внезапно. После шумной свадьбы — такая тихая, спокойная красота.

— Спасибо, — сказала она, и голос её дрогнул. — Это самое красивое, что кто-либо для меня делал.

Тогда он наконец сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Он шёл по лепесткам к ней, и его походка, всё ещё не идеальная, слегка хромающая, в этот момент казалась ей самой мужественной и красивой на свете. Он остановился перед ней, совсем близко.

— Кошка, — начал он, и его голос предательски сломался. Он сглотнул, попытался снова. — Эти пять месяцев… нет, больше. С того момента, как ты появилась в моей жизни. Ты вернула меня к жизни. Ты показала мне, что даже из самого дерьма можно вылепить что-то стоящее, если есть ради кого это делать. Только вот я это сломал однажды… — Шторм замолчал, ища слова. Она смотрела на него, не дыша, предчувствуя что-то огромное, что нависло в воздухе между ними. — Я знаю, что я не идеал, — продолжал он, и его рука непроизвольно потянулась к подвеске на шее. — Я упрямый, у меня прошлое, от которого тошнит. У меня нет денег, карьеры, будущего, которое можно пообещать. Всё, что у меня есть… это ты. И я не могу пообещать тебе лёгкую жизнь. Но я могу обещать тебе одно.

Он сделал глубокий, решающий вдох. И тогда, медленно, преодолевая сопротивление собственных мышц и, кажется, всего своего существа, он опустился на одно колено. Не изящно, а тяжело, с глухим стуком, опершись одной рукой о пол, чтобы удержать равновесие.

Дилара ахнула, прикрыв рот ладонью. Глаза её расширились, наполнились слезами, которые тут же выкатились и потекли по щекам, оставляя блестящие дорожки в свете свечей.

Марк, не отрывая от неё взгляда, другой рукой полез в карман брюк. Он достал маленькую бархатную, чёрную коробочку. Рука его дрожала. Он щёлкнул крышкой.

Внутри, в свете пламени, вспыхнул и заиграл десятками крошечных огней не огромный бриллиант, а скромное, но невероятно изящное кольцо. Тонкая платиновая полоска, а на ней — не камень, а миниатюрное, идеально выполненное ледяное сердце.

— Я не мог найти ничего, что подошло бы тебе больше, — хрипло проговорил он, глядя на кольцо, а не на неё, словно боясь её реакции. — Дилара Сафина. Ты… ты согласишься провести со мной остаток этой сложной, непредсказуемой, иногда дерьмовой, но нашей жизни? Согласишься быть моей женой? Я буду бороться за нас каждый день. Буду вставать, даже когда не смогу. Буду стараться быть тем человеком, которого ты заслуживаешь. Обещаю.

Тишина в комнате была абсолютной, нарушаемой лишь трепетом пламени и их прерывистым дыханием. Дилара смотрела то на его лицо, искажённое мучительным ожиданием, то на кольцо — этот хрупкий, прекрасный символ их общей истории, боли, льда и возрождения.

Все мысли смешались в голове. Страх. Невероятная, душащая радость. Воспоминания о предательстве, о боли, которую он ей причинил. И воспоминания о последних месяцах — о его тихом упрямстве, о том, как он засыпал на её плече. Она видела его дно. И видела, как он, с её помощью, но СВОИМИ силами, карабкался из него.