Дилара.

Мозг Марка, затуманенный лекарствами, потерей крови и шоком, на секунду отказался обрабатывать информацию. Это была галлюцинация. Очередная, самая жестокая. Потому что другие были смутными, а эта — чёткая, детализированная до каждой родинки на её шее, до знакомой морщинки между бровей. Его демоны, решив, что простых кошмаров мало, решили подарить ему сладкую иллюзию перед тем, как окончательно добить.

Он не мог оторвать от неё взгляда. Боялся моргнуть — исчезнет. Боялся дышать — спугнёт. Шторм смотрел на её спящее, уставшее лицо, на тонкую цепочку с маленьким кулончиком-снежинкой на шее, знакомый изгиб губ.

Боль в груди стала острее. Не физическая. Та, что глубже. Та, что он годами пытался задавить, забыть, сжечь в ярости ринга и скорости. Она вскрылась сейчас, как его вены, и сочилась тихим, смертельным отчаянием.

Он пошевелил губами. Горло было пересохшим, связки не слушались. Прошло несколько секунд, прежде чем он смог выдавить звук. Хриплый, чуждый ему самому.

— …Диль? — его шёпот был тише писка монитора.

Она вздрогнула, как от удара током. Глаза мгновенно открылись. Тёмные, глубокие, полные такого хаоса эмоций, что ему стало не по себе. В них были усталость, страх, боль, гнев и что-то ещё… что-то, чего он не мог и не смел опознать.

Она смотрела на него, не шевелясь, словно проверяя. Потом медленно, очень медленно разжала кулак и подняла руку. Не к его лицу, а к его перебинтованной руке. Её пальцы, холодные, коснулись его кожи чуть выше бинтов.

— Марк? — её голос был беззвучным шепотом, сорванным, сиплым. — Ты… ты здесь?

Он не ответил. Просто продолжал смотреть, всё ещё не веря. Это было слишком реально, чтобы быть правдой. После всё, что он натворил, после того, как он её предал, после её побега в Тбилиси… Она не могла быть здесь. Это его разум, уставший от страданий, создал утешительную фантазию.

— Ущипни меня, — вдруг выпалил он, всё тем же хриплым, безжизненным голосом. — Кажется, я сплю. Или уже совсем съехал. Ущипни. Сильно.

Дилара замерла. В её глазах что-то дрогнуло. Боль? Разочарование? Потом её тонкие брови сдвинулись. Она убрала руку с его руки, собрала пальцы в щепотку и, не отрывая от него взгляда, резко, со всей силы ущипнула его за здоровое предплечье правой руки.

Боль была острой, ясной, абсолютно реальной. Он ахнул, дёрнулся, и монитор рядышком участил писк. Это не был сон. Она была здесь.

Осознание обрушилось на него не волной облегчения, а лавиной чёрной, удушающей ярости. Все эмоции, которые он так тщательно давил в себе месяцами — стыд, ненависть к себе, отчаяние, беспомощность — нашли мгновенный и удобный выход.

Марк рванулся, пытаясь приподняться на локтях, но слабость и тугие бинты не дали. Он рухнул обратно на подушку, но глаза его горели теперь не лихорадочным блеском, а холодным, злым огнём.

— Зачем? — выкрикнул он, и голос сорвался, но громкость заставила её вздрогнуть. — Зачем ты здесь, а? Кто тебя звал? Кто тебя просил?! Ты пришла посмотреть? Убедиться, что я доконал себя? Что я стал тем жалким уродом? Ну поздравляю! Видишь? — он тряхнул забинтованной рукой, цепляя трубку капельницы. — Почти получилось! Почти избавил всех от обузы! А ты приползла и всё испортила!

Он кричал, хрипел, выплёскивая на неё всю горечь, всю свою искажённую боль. Хотел ранить её. Заставить её уйти. Чтобы она снова исчезла, и он мог остаться в своём аду наедине с собой, как и заслуживал.

Дилара слушала. Первые секунды её лицо было каменным. Потом по нему пробежала судорога. Но она не отводила глаз. Не плакала. Не кричала в ответ. Она просто ждала, пока он выдохнется, пока его хриплые слова не застрянут в горле, перекрытые приступом кашля.

Когда Марк замолчал, тяжело дыша и глотая воздух, в палате повисла тишина, нарушаемая только его хрипами и писком аппарата. Дилара медленно поднялась со стула. Не для того, чтобы уйти. Она выпрямилась во весь свой невысокий рост, и в её позе, в линии плеч, в подбородке, выставленном вперёд, вдруг проступила та самая сталь, которая когда-то держала её на льду под давлением всего мира.

Она сделала шаг к кровати, наклонилась над ним. Её лицо теперь было совсем близко. Он видел каждую чёрточку, каждую морщинку усталости, золотистые крапинки в её карих глазах. И увидел в них не жалость, не слёзы, а непоколебимую, огненную решимость.

— Я здесь, — произнесла она тихо, но так чётко, что каждое слово отпечаталось у него в мозгу, как клеймо. — Потому что Анжела позвонила мне. Потому что я узнала. Всё. Про аварию. Про коляску. Про ту… тварь. Про твой запой. И про сегодня. Я здесь, потому что не могла дышать, зная, что ты здесь один и умираешь. А я там. — Она сделала паузу, давая словам улечься. Его ярость куда-то ушла, сменившись ошеломлённым, ледяным недоумением. — Ты можешь орать, — продолжала она, и её голос набирал силу, сохраняя ту же железную ровность. — Можешь ненавидеть меня. Можешь пытаться выгнать. Ты можешь делать что угодно. Но я тебе говорю одно, Марк Воронов. Я. Остаюсь.

Он заморгал, пытаясь осмыслить.

— Остаёшься?.. Для чего? Чтобы утешать калеку? Это из жалости? Я тебя…

— Я остаюсь, — перебила она, и в её голосе впервые прозвучала резкая нота, — чтобы поставить тебя на ноги. Буквально. Потому что ты, похоже, сам с этим не справляешься. Ты сдался. Ты решил, что легче подохнуть, чем бороться. А я не сдамся. За тебя. Пока ты не начнёшь бороться за себя сам.

Он фыркнул, горько, неуверенно.

— Какие ноги? Ты что, не поняла? Меня могут не выписать отсюда! Я…