— Он знает, что ты предпочла бы стать фотографом?

Алисия поморщилась.

— Нет, и будет лучше, если он не узнает. Он, э-э, вообще не любит фотографов. Это долгая история.

Похоже на то.

А ее отец вел себя как придурок. Неудивительно, что она не хотела у него работать.

Я разложил оладьи по тарелкам.

— У тебя хорошо получается?

— Хорошо получается что?

— Фотографии.

— Ох! — краска залила её щеки, и она опустила голову, застенчивая и чертовски милая. — Не знаю. Может быть? Я продала несколько принтов в Инстаграм.

Я отнес тарелки на стол и поставил перед ней дымящуюся стопку.

— Что ж, Элли Руссо, я бы сказал, что ты очень хороша в этом. И я бы с удовольствием посмотрел на твою работу, если ты захочешь мне ее показать.

— Ты бы хотел?

— Конечно. Не позволяйте бороде одурачить тебя. Я умею ценить изобразительное искусство.

Ее улыбка была подобна солнцу, выглянувшему из-за облаков.

— Ладно. Тогда я была бы рада показать тебе.

Мне следовало отвернуться или придумать какой-нибудь предлог, чтобы вернуться на кухню. Но это было чертовски трудно, когда Алисия смотрела на меня так, словно я только что повесил луну, звезды и, возможно, несколько созвездий.

Поэтому я удержал её взгляд и пробормотал:

— Похоже, мы заключили сделку.

— Да, — выдохнула она, и её щеки еще больше порозовели.

Господи, эта девушка. Мне потребовалось больше усилий, чем я хотел бы признать, чтобы опустить глаза к столу и сказать:

— Но сначала оладушки.

Она посмотрела на свою тарелку так, словно никогда раньше не видела такой еды. Затем, казалось, пришла в себя.

— Выглядит потрясающе. Я уже и не помню, когда в последний раз ела оладьи.

— Слишком по-американски?

Она рассмеялась — по-девичьи мелодичным смехом, от которого кровь прилила к моему члену.

— Нет, просто люди в Лос-Анджелесе не едят ничего такого, от чего можно полнеть.

— Ты сейчас на Аляске, — произнес я, усаживаясь напротив нее. Я пододвинул к ней бутылку сиропа. — Ты можешь есть все, что тебе нужно для набора веса.

Её улыбка стала шире, и на щеке обозначилась ямочка.

— Знаешь что? Пожалуй, я так и сделаю. — Она взяла бутылку и щедро полила свою стопку сиропом.

— Хорошая девочка, — пробормотал я.

Следующие несколько минут мы ели в тишине, слышались только звуки жевания и скрежет вилок по тарелкам. Во время еды у нее был определенный распорядок. С каждым кусочком она отрезала по кусочку оладушка, намазывала его маслом, а затем обмакивала в сироп, растекшийся по краю тарелки. Отрезала, размазывала, обмакивала. Отрезала, размазывала, обмакивала. Она продолжала и продолжала, каждый кусочек готовился на миниатюрной оладушковой фабрике.

Через минуту Алисия подняла глаза. И тут же нахмурилась.

— Что?

— Ничего. — Я ухмыльнулся, ничего не мог с собой поделать.

Она опустила взгляд вниз.

— У меня на свитере сироп или что-то в этом роде?

— Нет, куколка.

— Тогда в чём дело?

Я скрестил руки на груди.

— Я просто думаю, что это мило. То, как ты ешь.

Она облизнула губы, и на её язык попала капелька сиропа.

Блядь. Мой член пульсировал так сильно, что я раздвинул ноги под столом, чтобы ослабить давление.

— Что я такого милого делаю?

— Если я тебе скажу, ты, возможно, перестанешь это делать.

Она отложила вилку.

— Но я хочу, чтобы ты мне сказал, — её голос был словесным эквивалентом топанья ногой.

Настроение изменилось, как по щелчку выключателя. Она тоже это почувствовала, потому что ее дыхание участилось, а глаза заблестели от чего-то похожего на предвкушение. Мы как будто вошли в роль, каждый из нас должен был сыграть свою партию, но мы были в некотором неведении относительно сценария другого человека. И эта неуверенность была частью удовольствия.

Я медленно покачал головой.

— Не буду рассказывать. А теперь доедай свою еду.

— Я сыта. — Ее тон изменился, став более раздражительным. Как будто она была упрямым ребенком, отказывающимся от еды.

Я выдержал ее взгляд, мой член напрягся под боксерами.

— Док сказал, что тебе нужно поесть. Именно это ты и сделаешь.

Предвкушение в её глазах засияло ярче. Не отрывая взгляда, Алисия отодвинула тарелку.

— Я больше ничего не съем, и ты не можешь меня заставить. — На последней фразе ее голос дрогнул, а на щеках выступили два розовых пятнышка.