Шрифт:
— Я думаю, это конец света, — сказал он.
LXXIV
Фабриция и Элионора сидели, прислонившись спиной к стене нефа, и смотрели на святых, нарисованных на стенах колонн, на облупившуюся киноварь и позолоту. Это все, что осталось от старых икон. На главном алтаре собралась небольшая толпа вокруг отца Виталя, они стояли на коленях и молились «Отче наш».
— Папа тебя любит, — сказала Фабриция.
Элионора протянула руку и взяла ее за руку.
— Я не хочу причинять боль ни ему, ни тебе. Мне следовало принять консоламентум давно, но я не делала этого ради семьи. Но я исполнила свой долг перед вами обоими, и теперь я должна следовать своей совести.
— Но почему сейчас?
— Я устала от этого мира, Фабриция. Когда-то я думала, что приму консоламентум лишь на смертном одре. Но что, если смерть настигнет меня внезапно, и я не успею? Я не хочу возвращаться в этот мир снова, несмотря на всю радость, что вы с отцом мне дарили.
— Значит, ты станешь священницей, как он?
— Если мы как-то переживем все это — да, я стану «совершенной» и буду проповедовать, как отец Виталь.
Фабриция опустила голову.
— Не понимаю, почему вы с отцом упорствуете в своей римской церкви, в ту смехотворную чушь, в которую они верят. Младенцы, рожденные от дев, и мертвецы, восстающие из мертвых! Разве кто-то и впрямь верит, что эти старые кости снова заскрипят и оживут, когда их зароют в землю?
— Не знаю, возможно, ты права. Но и оставлять папу одного после всех этих лет — тоже не кажется мне таким уж добрым и святым делом, мама.
Элионора сжала ее руку.
— Прошу тебя, Фабриция. Отпусти меня. Душа моя жаждет небес.
Фабриция поморщилась и отдернула руку.
— Прости, — сказала Элионора. — Я забылась. Как твои раны?
— Немного лучше. — Она сняла рукавицы. И с удивлением обнаружила, что впервые за много месяцев повязки были чистыми. Кровь перестала сочиться.
— Скажешь мне кое-что? Правду? — спросила ее Элионора.
Фабриция кивнула. Она знала, о чем та спросит.
— Эти раны… Ты… ты сама их нанесла… ты сама это сделала?
Фабриция сняла льняную повязку с правой руки. Она поднесла ее к свету, чтобы мать могла видеть.
— Смотри, мама. Рана сквозная. Думаешь, я смогла бы вынести боль даже от одной такой раны? А у меня они на обеих руках и обеих ногах. Зачем бы я это делала? Да и как?
— Распятие — это ложь, — сказала Элионора. — Всякий здравомыслящий человек это знает.
— Если ты чего-то не понимаешь, это не значит, что этого не может быть. Даже в монастыре говорили, что я лгу, а для них крест — это все. «С чего бы ранам Христа появиться на женщине?» — говорили они. Будто я знаю ответ!
Элионора коснулась щеки дочери кончиками пальцев.
— Прости меня за все. Я люблю тебя. — И она положила голову на плечо Фабриции и заплакала.
Но времени на утешения не было. Фабриция почувствовала знакомое подергивание за рукав — на коленях стояла женщина с ребенком.
— Прошу, — сказала она, протягивая младенца. — Прикоснитесь к ней. Исцелите ее…
LXXV
Сначала они послали разбойников и сброд. Филипп стоял рядом с Раймоном на барбакане и смотрел, как они хлынули вверх по узкому перешейку к бургу.
— Стены недостаточно крепки, — сказал он. — Вы не сможете там удержать позицию.
— Я и не собираюсь. Я велел им лишь продержаться как можно дольше, дать лучникам поработать, а затем отступить, когда станет слишком жарко. Если мы сможем задержать их на несколько часов, у них может пропасть охота.
В лагере крестоносцев пели латинский гимн. Должно быть, они пели с большим воодушевлением, раз их было слышно на таком расстоянии. Внизу, в бурге, план Раймона пошел наперекосяк. Он уже видел бои на стенах.
— Святые яйца Господни, — пробормотал Раймон и повернулся к своему трубачу, чтобы дать сигнал к отступлению.
— Возможно, в этом нет необходимости, — сказал Филипп. — Похоже, они и сами все решили.
Жители уже неслись по улицам панической волной мужчин, женщин и детей, старики и медлительные падали в давке. Солдаты Раймона были недалеко позади.
Раймон спустился по лестнице к надвратной башне. Филипп слышал, как он орет на стражников, чтобы те открыли ворота.
Он приготовился к бою. Доспехи старого сенешаля были тесноваты, но хорошо сделаны и сослужат добрую службу: добрая толедская сталь с медными заклепками, стальные перчатки и набедренники, щит, отполированный до зеркального блеска. Он так просто не сдастся.