Старуха была лишь в рубахе. Ее волосы были седыми и коротко остриженными, лицо опухшим и багровым, словно ее душили. Кто-то вложил ей в пальцы четки. Она издавала влажный, удушливый звук, будто тонула. Ризничий и сестра-лекарка стояли на коленях у кровати и молились.

Когда вошла сестра Бернадетта, ризничий сказала:

— Мы послали привратницу за священником.

Бернадетта повернулась к Фабриции.

— Можешь ей помочь? Хотя бы сохранить ей жизнь, пока не придет священник?

— Мне запрещено.

— Она запретила тебе. А не я. — И тут, к изумлению Фабриции, Бернадетта взяла ее за руку и опустилась на одно колено. — Прошу, Фабриция. У тебя особый дар, от Бога. У тебя нет причин любить ее, я знаю, но я знала настоятельницу еще с тех пор, как была послушницей, и я верю, что в душе она добрая женщина. Помоги ей.

Сестра-лекарка и ризничий отошли в сторону. Фабриция опустилась на колени. Она положила обе руки на грудь старухи и закрыла глаза в молитве. «Отче наш», десять «Радуйся, Мария». Закончив, она встала.

— И это все? — спросила ризничий.

— А что еще вы хотите, чтобы я сделала?

— Но… — Она повернулась к Бернадетте. — Я ожидала большего.

— Вы это чувствуете?

Две другие монахини нахмурились. Одна из них сказала:

— Пахнет цветами.

— Лавандой, — сказала сестра Бернадетта.

Все они посмотрели на настоятельницу. В ее состоянии, казалось, мало что изменилось. Фабриция повернулась к Бернадетте.

— Могу я теперь вернуться в свою постель, сестра?

— Конечно. Спасибо, Фабриция.

Она вернулась в постель. Через мгновение она уже спала.

Через два дня после праздника Магдалины настоятельница уже сидела в постели, попивая бульон. Без своего головного убора и рясы она не казалась Фабриции такой грозной. Она выглядела как-то меньше, хотя и не менее суровой. Фабриция надеялась на примирение с ней.

Привратница привела священника из Монклера, и он совершил над ней соборование. На следующее утро ей стало лучше. «А теперь посмотри на нее, — сказала сестра Бернадетта. — Она нас всех переживет».

— Рада видеть, что вы поправились, — сказала Фабриция.

— Это был просто обморок, — ответила настоятельница. — Со мной и так ничего серьезного не было. — Фабриция увидела, как сестра-лекарка переглянулась с сестрой Бернадеттой.

— Вы хотели меня видеть, преподобная мать?

— Именно так. У меня тревожные новости.

— Мои родители здоровы? — встревоженно спросила Фабриция.

— Это имеет гораздо большее значение, чем здоровье твоей семьи. Ты слышала, что Папа послал крестовый поход против еретиков, которых граф Тулузский все эти годы взращивал здесь, в Альбигойских землях?

— Нас это ведь не коснется?

— Святое Воинство Папы взяло Безье. Все, кто был за стенами, перебиты, слава Богу, город сожжен, даже собор. — Бернадетта прижала руку ко рту. — Они вкусили Божьей мести за свою греховность, до последнего мужчины, женщины и ребенка.

— А что со священниками? — спросила Бернадетта.

— У них был шанс уйти, но они предпочли остаться. Они так же виновны в укрывательстве еретиков, как и сам граф. Теперь они ответят перед Богом.

Фабриция перекрестилась.

— Я думала, они пришли воевать только с еретиками и с солдатами графа.

— Всякий, кто дает приют ереси, плюет в глаза Богу.

«Моя мать — еретичка, — подумала Фабриция, — и мой отец ее любит. Как и я. Значит ли это, что мы тоже еретики? Значит ли это, что мы сгорим, сколько бы месс ни отстояли, сколько бы ни исповедовались?»

— Это ужасные новости, — сказала Бернадетта.

— Это святой гнев Божий, возмездие грешникам. Мы должны праздновать возвращение святого закона в Альбижуа.

— Но какое это имеет отношение ко мне, преподобная мать?

— Позор, который ты навлекаешь на нас своим так называемым целительством и прочей истеричной чепухой, никогда не был здесь желанен. Но в такие времена это может обернуться катастрофой. Ты должна уйти отсюда, сегодня же.

Фабриция повернулась к Бернадетте в поисках поддержки, но та, казалось, была потрясена не меньше ее.

— Но она возложила на вас руки, — возразила Бернадетта настоятельнице.

— Ты не должна была позволять ей этого делать! Ты думаешь, она воскресила меня из мертвых, так, что ли? — Она указала обвиняющим пальцем. — Даже помыслить об этом — кощунство. Только наш Господь имеет силу исцелять. Ты будешь приписывать ей заслугу каждый раз, когда кто-то из нас очнется от обморока? — Кровь прилила к ее щекам. Усилие от крика истощило ее. — Она должна уйти отсюда немедленно.