Сон был не просто четкой объемной картинкой, но и запахом (тина, сырая рыба, песок), звуком (шелест волн, пение цикад и перекличка ночных птиц), сон остужал тело ветерком с речной моросью, и камушки впивались в пятки.

Строго говоря, это ни капли не походило на сны. Рома перенесся в яхт-клуб.

На губах затеплилась идиотская улыбка. Он, словно мальчишка, обнаруживший за скучными серыми дверями аттракцион, вертел головой. Туман клубился, сворачивался петлями. Река была белой, молочной. Листья каштанов прихватил лунный иней. Ошеломляющих размеров луна, щербатый щит, висела на небе. Или, кто знает, стояла стоймя в болоте — он видел две ее трети, возвышающиеся над старым парком.

Рома собирался крикнуть, чтобы послушать эхо, но его опередили: дальняя часть пляжа взорвалась гортанным хохотом. Около ржавых стендов припарковался зеленый «запорожец», возле него стояли четверо подростков. Они смеялись и толкали друг друга, падали на песок. В сиянии луны Рома различил их спортивные кофты. Капюшоны скрывали лица.

Сон превратился в кошмар.

Это они. Те отморозки. Они держат биты в машине…

Рома царапнул свое запястье, стукнул ногой о парапет и поморщился. Боль обожгла пальцы. Но не разбудила.

Бежать!

Парни не замечали его. Прячась в тени бетонного барьера, он двинулся к лестнице, взлетел по ступенькам. Хохот затих.

«Они смотрят на тебя, — простонал внутренний голос. — У них узкие морды под капюшонами, волчьи морды, густо поросшие шерстью».

Не оборачиваясь, Рома потрусил по аллее. Ветви поскрипывали. Плотный туман увяз между деревьев, как тополиный пух в майской траве. Серебристая мгла застревала в чреве зданий. Асфальт из сна ничем не уступал настоящему.

Тук! — раздалось сзади. — Тук-тук-тук.

Бит-квартет ублюдков, тех, из монастырского леса, идет за ним. Идет, хихикая, и биты волочатся, ударяясь о ступени.

«Нет! — воспротивился он панике. — Это капает вода!»

Он много раз бывал в яхт-клубе. Купался, загорал, фотографировался. Просто гулял. Ни малолетки Речного, ни захудалые бродяги не представляют угрозы для него, здорового лба. Здесь устраивают велосипедные квесты, пьют пиво, трахаются. Играют в пейнтбол — руины усыпаны желатиновыми пульками.

В прошлом году он приводил сюда Олю Старыгину, одногруппницу. Набрался смелости, пригласил:

— Ты в таком месте не бывала…

— Ну, идем, — сказала Оля, на которую он засматривался со вступительных экзаменов.

Старыгиной отдых не понравился совершенно. Уже на походе к яхт-клубу стало понятно, что зря он рассчитывал поцеловать самую красивую студентку потока. Оля натерла мозоль, ее ужалила оса. При виде пляжа (без кабинок и прочих удобств) она спросила: «В какую дыру ты затащил меня, Вещук?» И потребовала вызвать такси. Успокоившись, все же посидела с ним на берегу, насупившись и демонстративно зажав ноздри.

Старыгина в подметки не годилась Сашеньке.

Он сосредоточился на Саше, умной, чудесной, длинноногой. Попробовал скорректировать жанр сна.

Кто-то проскочил за деревьями. Постаменты опустели — статуи выкорчевали себя из тумб и теперь рыскали в темноте. Осталась только женщина с веслом в устье аллеи.

Рома покосился через плечо.

Квартет не торопился, забавляясь в тумане, стуча битами по земле.

Желтые клыки и красные глаза. И слюна на подбородках.

Женская статуя рассматривала Рому с возвышения. Под голой округлившейся грудью выпирал живот. Гипсовая дама находилась «в положении», и лицо ее изменилось. Прототипом этой новой статуи явно была соседка Саши, официантка из «Водопоя».

Тук! — шарахнуло справа, Рома побежал по аллее. Боковое зрение сообщало, что за постаментами, за деревьями, за фонтаном прячутся оборотни с битами.

У ворот, в тени, стоял человек, Рома сбавил шаг.

— Выпустите меня! — взмолился он.

Человек захрапел, оторвался от решетки. Тьма соскользнула с него, как черная вуаль, и Рома в ужасе попятился.

К нему шаркал крупный мужчина, голый, не считая атласного халата. На халате были изображены павлины, под тканью вздрагивало толстое волосатое брюхо. Опухшие ноги едва волочились, с атласа текла вода. У мужчины была тяжелая челюсть без губ. Торчащие зубы окантовывали неровные гребешки плоти. Нос провалился, веки отсутствовали, отчего глаза казались мячиками в лунках. Лицо разбухло, приобрело оттенок сырой говядины с душком. Лопнувшие щеки были гнилостно-зелеными.

— Раки, — сказал мужчина. В его горле булькало, в брюхе — урчало.

«Раки обглодали мой труп» — вот что он имел в виду.

— Не приближайтесь! — взмолился Рома.

Его накрыло вонью канализации, скисшей ухи, мертвечины.

— Зна-ешь, — отрывисто проговорил живой труп. — Зна-ешь, как в старину называли раков?

— Нет! — закричал Рома. — Пожалуйста!

Из кустов выходили, поигрывая битами, люди. Мертвец напирал всей смрадной тушей.

— Как называли раков?

Холодная рука легла Роме на затылок. Он проснулся за мгновение до того, как биты размозжили ему голову.