— Талия, — шепчу я, выдыхая облако теплого воздуха в ледяной дождь. Ее имя приятно ощущается у меня на языке, может быть, даже лучше, чем ее сахарное печенье.

Несмотря на то, что она была пугливой и неуклюжей, в ее золотисто-зеленых карих глазах кипел бунт. Каждый раз, когда она переставала плеваться в меня ядом, мне хотелось дать ей больше поводов для беспокойства.

Я качаю головой, все еще сбитый с толку жаром в груди и покалыванием по спине. Женщины не вызывают у меня таких чувств. Для меня они всегда были только средством достижения цели, потому что это все, чем я когда-либо был для них.

Именно об этом я пытался напоминать себе на каждом шагу, удаляясь от пекарни. Но мой телефон в руке все еще теплый от только что отправленного сообщения, и мне требуется вся сила воли, чтобы не посмотреть, пришло ли мне ответное сообщение.

К тому времени, когда я наконец добираюсь до парикмахерской, в моей голове уже формируется план, но сначала мне нужно поработать.

Часы на окне предупреждают, что у меня очень мало времени, чтобы покончить с этим дерьмом, прежде чем люди начнут приходить постричься. Я слишком долго находился в пекарне, но мне не хотелось оставлять эту маленькую лисичку.

Открыв дверь, я захожу в помещение моего отца. Он записан на мое имя уже несколько месяцев, но всегда будет принадлежать ему. Напор воздуха захлопывает за мной дверь, атакуя мои чувства запахом его лосьона после бритья и сигарет. Грозному Лето Лучиано было наплевать на законы о запрете курения в Бостоне. Я перестал допускать эту привычку после его смерти, но запах все еще витает в этом месте.

Даже сейчас обрывки воспоминаний мелькают у меня перед глазами. Одной рукой он бреет клиента, а другой стряхивает окурок в пепельницу. Выражение презрения на его загорелом и обветренном лице, когда он оценивает меня, так же очевидно, как и тогда.

Я пытаюсь отогнать этот образ, чтобы освободиться от него, но это никогда не бывает просто.

Мой отец любил ровно три вещи: свой бизнес, свое вино и семью. Но не его семью.

Он любил эту семью.

Перед смертью он был боссом, лидером преступной семьи Винчелли-Лучиано в бостонской мафии. В детстве все, чего я хотел, — это работать в его магазине и идти по его стопам, когда он уйдет в отставку. Но в его глазах я был слишком похож на свою мать, чтобы занять его место, слишком эмоционален, чтобы быть логичным, и недостаточно мужественен, чтобы возглавить семью. Мягкий. Слабый.

Я мог бы прожить всю свою жизнь, веря ему, если бы мой дядя тогда не похитил меня и не показал истинное лицо отца. Клаудио украл меня прямо из-под носа босса, используя людей, которым, как думал мой отец, он мог доверять.

После того, как я сбежал, мой отец заявил, что все это было тестом, который я провалил. По его словам, быть побежденным взрослым — это то, за что десятилетнему ребенку должно быть стыдно.

Уже тогда я знал, что он полон дерьма, но слишком поздно понял, что похищение было началом длинной серии продуманных шагов, которые предпринял мой дядя, чтобы украсть трон отца.

Мой трон. Не то чтобы меня это волновало. У меня есть более важные цели.

Мое похищение не предназначалось для того, чтобы доказать отцу, насколько я силен — или не был таковым. Это должно было доказать всем, насколько он слабее своего младшего сводного брата и насколько больше власти, денег и влияния у младшего босса, чем у самого босса и его наследника.

Скоро я изменю это восприятие. Я ждал, когда все части встанут на свои места, чтобы можно было сделать ход. Сегодня я сделаю первый из моих собственных просчитанных шагов, чтобы дать Клаудио все, чего он заслуживает, в тысячекратном размере.

Я пытаюсь не обращать внимания на боль в лодыжке, направляясь к задней двери. Без посторонних глаз публики боль приходит с удвоенной силой, вонзаясь в мою голень, как сука. Как только я оказываюсь у выхода, который выполнен в виде офисной двери, я перекладываю коробки, которые держу в руках. Они закрывают зеркало на двери, помогая мне избежать призрака, которого, я знаю, увижу в отражении.

Как только коробки расставлены, я открываю дверь, чтобы увидеть установленный мной лифт в старинном стиле. Все договоры аренды жилых помещений в этом здании истекли. Если я когда-нибудь снова сдам его в аренду, по другую сторону этой стены есть еще один современный лифт, которым могут пользоваться жильцы. Он доставил бы их от парковочных мест в переулке до их квартир, но не в подвал или парикмахерскую. Вот тут-то и пригодится он, только для меня и моих целей.

Внутри него моя темно-пурпурная трость все еще лежит в углу, где я ее оставил, и я беру ее в руки. Перенеся все на одну сторону, я закрываю деревянную дверь, а затем задвигаю медную створку лифта. Прорези в форме ромба позволяют мне смотреть сквозь одностороннее зеркало на двери парикмахерской. Все так, как и должно быть, никаких навязчивых мыслей, и я знаю, что мои планы на верном пути. Я киваю сам себе и нажимаю кнопку, которая спускает меня в подвал, где лифт останавливается перед старым помещением для выдержки мяса.