Есть и еще кое-что, заставляющее нас торопиться: наша ультрафиолетовая установка практически выработала свой ресурс. Она едва выдает достаточно излучения, чтобы защитить наши мелкие порезы и ссадины от пугающей, таящейся повсюду смертоносной плесени. Скоро аппарат станет бесполезным. После этого малейшее повреждение кожи будет означать верную смерть, с чем жители Венеры мирились на протяжении всей своей истории.

Четыреста шестьдесят четвертый день.

Избавление нашего топлива от воды идет полным ходом.

Если вдаваться в подробности: мы переносим горючее по одной канистре за раз, вручную. Здесь, в центральном зале, жидкость выливают в поддон из листового алюмаллоя диаметром двадцать футов. Мы разобрали наш металлический дом, чтобы соорудить этот поддон. Слой топлива толщиной в дюйм непрерывно перемешивают посменно трое человек — и, что удивительно, Джимми. Он помогал нам самоотверженно, явно испытывая глубокую благодарность. Сухой воздух жадно впитывает влагу из перемешиваемой жидкости.

Почему именно этот процесс работает, мы до конца не уверены. Мы извлекли тонны жидкости, но воздух в камере так и не насытился влагой. Тарней, изучив ряд перекрытых каменными решетками воздуховодов, предполагает, что они ведут в полость между камерой и внешней стеной пирамиды. Благодаря какому-то чуду воздушной конвекции поднимающийся водяной пар затягивается в эти каналы и конденсируется где-то внизу, возможно, под землей.

Марсианские гении создали эту систему кондиционирования, рассчитанную на века. Их мотивы понятны: марсиане прибыли из засушливого мира и, вероятно, не выносили ни малейшей влажности. Как бы то ни было, и по какой бы причине это ни было сделано, мы можем лишь молча благодарить исчезнувшую расу за их пирамиду. Она и любые другие пирамиды, построенные ими, — вероятно, единственные по-настоящему сухие места на всей промокшей насквозь Венере. Она — наше спасение.

Итак, мы сушим топливо уже двадцать четыре земных дня. Мы начали пятьдесят два дня назад, но вмешалась венерианская ночь длиной в двадцать восемь суток. Во время того бесконечного ливня посещать пирамиду было невозможно. В этой беспросветной тьме мы бы просто не нашли к ней дорогу. Мы сидели в корабле, не находя себе места от беспокойства. Мы опасались, что наше уже дегидрированное топливо пропитается водой снова. Но в этот раз мы запечатали баки на совесть. Наконец наступил рассвет, и мы возобновили походы к пирамиде.

Это был изматывающий, каторжный труд. Я едва попадаю по клавишам. Всё тело одеревенело и болит. Но мы работаем с полной отдачей, потому что это путь к спасению с Венеры. Запас времени невелик, но мы успеем. Карсен, перепроверив курс и орбитальные расчёты, говорит, что крайний срок для нашего отлёта — через три дня. Мы должны закончить с топливом за два.

Четыреста шестьдесят пятый день.

Случилось нечто непредвиденное, почти катастрофическое!

Трое человек оказались заперты внутри пирамиды!

Это произошло всего пять часов назад. Я был в лагере и как раз готовился взвалить на плечо канистру с топливом, чтобы отнести её к пирамиде. Карсен — наш кок и дежурный по лагерю (он не может выполнять тяжелую работу из-за ампутированной руки), — первым увидел спотыкающегося, кричащего Парлетти, бегущего со стороны пирамиды.

— Тарней, Маркерс, Уилсон… заперты в пирамиде! — выдохнул он.

Мы поспешно разбудили капитана Этвелла и Суинертона, у которых был час отдыха, и выслушали не совсем связный рассказ Парлетти. Джимми стоял рядом — он прибежал следом.

Вернусь немного назад, чтобы прояснить ситуацию. Джимми стал верным спутником Парлетти — своего спасителя. Парлетти, в свою очередь, разработал своего рода язык жестов и мог смутно общаться с венерианским юношей. Этим утром Джимми объяснил ему, что есть другой вход в пирамиду, ведущий в другое помещение. Всё ещё заинтригованный этим сооружением, Парлетти последовал за Джимми к другому входу, после того как их смена по перемешиванию топлива закончилась. Оказалось, что это был тупик длиной в сто футов. Но затем Парлетти увидел каменную дверь. А в нише стены находился балансирный камень, который мог быть ключом к её открытию. Парлетти надавил на этот камень.

Действительно, где-то внизу раздался грохот гигантских каменных противовесов, и огромный каменный блок — дверь — поднялся вверх, открыв вход в некое пространство.

Парлетти успел заметить внутри какие-то странные предметы. Он уже готов был нетерпеливо шагнуть внутрь, когда это произошло. В этом месте рассказа лицо Парлетти побледнело при воспоминании о случившемся.

Едва затих грохот противовесов этой двери, как снизу — со стороны другого входа — раздался еще один, похожий звук. За ним последовал мощный глухой удар, от которого завибрировали как камни под ногами, так и вся пирамида целиком.

Встревоженные и озадаченные, Парлетти и Джимми вернулись к другому входу — и обнаружили, что он запечатан! Огромный каменный блок опустился, перекрыв проход. Изнутри не доносилось ни звука. Тарней, Уилсон и Маркерс находились по ту сторону — возможно, били кулаками по образовавшейся преграде и кричали, но ни один звук не проникал наружу.

Капитан Этвелл слушал, плотно сжав губы. Он не стал корить беднягу Парлетти, а велел ему взять себя в руки. Это была не его вина. Он не мог знать, что так произойдет. Парлетти, почти обезумевший от угрызений совести, заставил себя выпрямиться.