— Подумай сам, — продолжил я, сделав вид, что не заметил странную реакцию Бертрана при упоминании Клермонов. — Меня должны были казнить вместе с отцом. А потом вдруг за меня «похлопотали». Причем не абы кто.

Я постучал ногтем по столу.

— Странное дело… Герцогиня Луиза де Клермон. Первая леди опочивальни. Уговорила саму королеву спасти бастарда своего врага от плахи… Полагаю, нет смысла напоминать, что в смерти своего сына герцог и герцогиня де Клермон винят моего отца?

Я поднял руку и загнул палец.

— Но и без этого странностей в этом деле хоть отбавляй. Продажа Лисьей норы, например. А ведь это родовой замок. Причина, мол, продали, потому что там умерла дочь, на мой взгляд, притянута за уши. Родовыми землями просто так не разбрасываются, да еще и в столице. Тем более, что у Клермонов на момент продажи замка подрастал юный наследник.

Я загнул второй палец.

— Возня вокруг лисьего амулета, который подарил мне отец и который, оказывается, является древней семейной реликвией Клермонов.

Дальше пальцы загибать я не стал. Лишь взмахнул рукой.

— И таких странностей воз и маленькая тележка. Вон, к примеру, мой садовник Бенедикт настолько верен герцогине де Клермон, что не побоялся отправиться сюда, считай, к демонам на рога. Исправно строчит послания своей хозяйке.

Бертран лишь кивнул.

— И кстати… — я хмыкнул. — Послания эти довольно безобидные. Бенедикт ничего секретного или крамольного герцогине не передает. Сообщает о моем здоровье, что обо мне люди говорят, чем я питаюсь и так далее.

Я посмотрел на Бертрана.

— Слишком много странностей, старина.

Он сидел неподвижно. Лицо словно каменное. Но энергетика выдала его с головой: короткие, резкие всплески — как у человека, который держит в себе то, что нельзя произносить.

— Вот это что сейчас было? — хмыкнул я.

Бертран моргнул.

— Простите, ваше сиятельство?

— Вот только не надо, — усмехнулся я. — Я не слепой. И не глухой. И ты это знаешь.

Я наклонился вперед.

— Рассказывай. Что ты еще знаешь об этой истории?

Бертран долго смотрел в пол. А потом будто сдался.

— В тот год… — начал он. — До родов… ваш отец… его сиятельство… был не только с мадемуазель Анной.

Он поднял глаза. Я видел, как неприятен ему этот разговор. Старик явно по старой привычке печется о моих нежных чувствах. Макс, насколько я понял по его рассказам, был весьма ранимым мальчиком.

Я лишь негромко хмыкнул. Вот как так получается? Для некоторых я — бастард, выскочка, незаслуженно обласканный сильными мира сего, для других — лидер, ауринг, абсолют, полководец. А для Бертрана я так и остался тем мальчишкой-сиротой, которого ему доверила его мать на смертном одре.

— Ваш отец часто бывал у Клермонов, — сказал Бертран.

Я не перебивал.

— И говорили… — он сглотнул, — Слуги Клермонов шептались, что у него была связь с маркизой Кристиной де Клермон.

Старик запнулся, но быстро продолжил.

— Уже позднее… Когда вы были еще совсем малышом… В Лисью нору один раз наведалась герцогиня де Клермон. Это она подарила вам первые краски и альбом для рисования. В тот день она пробыла не больше часа. Понаблюдала за тем, как вы учитесь рисовать, и покинула замок. Более она не переступала порог Лисьей норы…

Я не сказал ни слова. Просто сидел, глядя на Бертрана, и слушал его сбивчивый рассказ о детстве и юношестве Макса.

Под монотонный бубнеж старика в моей голове всплывали мелочи, на которые я раньше не обращал внимания. Испуганный взгляд герцогини де Клермон во время поединка с Эмилем де Марбо. Слезы радости в глазах Луизы после моей победы и объявления меня маркграфом.

Реакция герцога де Клермона на лисий амулет еще там в Бергонии. Последняя наша с ним встреча в его доме. Странные взгляды, которые Эдуард бросал на меня, когда показывал мне фамильную галерею…

Я медленно выдохнул и перевел взгляд на Бертрана.

— И Кристина де Клермон… — произнес я тихо. — Ты что-то знаешь о том, как она умерла?

Бертран лишь неопределенно пожал плечами.

— Только слухи, ваше сиятельство. Я был тогда при доме Легранов… Я слышал, что в Лисьей норе была беда. Что после смерти маркизы де Клермон… все там стало чужим. И что герцогиня, ее мать, перебралась в другой свой особняк.

Бертран говорил еще что-то, но я слушал его вполуха. Ничего интересного или полезного старик более не сказал.