Дворцовая челядь закуталась в синие казенные плащи. Алекс велел расставить везде медные жаровни с углями, вокруг них кучками тряслись слуги, грели руки. Государь же блаженствовал, наслаждаясь прохладой. Он чертил за рабочим столом. Рядышком сопел Драчливый, ревниво вглядываясь в появляющиеся линии. Он действительно был гениальным механиком и мгновенно разбирался в разрезах и проекциях. Бурчал:

— Это просто, я бы и сам смог додуматься.

Алекс проговорил рассеянно:

— Ага, лет через двести.

Мастер не обратил на его слова никакого внимания.

— Можно обточить железный вал… — И торжествующе: — А чем ты будешь резать железо? Никакой булат его не возьмет, это тебе не бронза.

— Возьмешь у Корсу пару небольших алмазов и велишь дворцовому гранильщику обработать их вот так — пирамидкой. Будет резать как масло.

Драчливый разочарованно взмахнул рукой:

— У тебя на все готов ответ. Легко тебе рисовать, а вот по-пробуй-ка сделать все это.

— А я тебя зачем главным механиком назначил, может, мне еще самому кувалду взять? Могу показать, тебе же стыдно будет, император молотом машет — мастера учит.

— «Механик», слово-то какое выдумал, чистое ругательство. Не бывает таких слов.

— Теперь будет. Ну-ка вали отсюда, ступай работать, а то вот прикажу палачу, он тебе живо кожу с задницы обдерет. Сам почувствуешь, каково быть битым, — Алекс засмеялся.

Вартус, неохотно оторвавшись от чертежей, закосолапил к выходу.

В углу кабинета над жаровней дрожал Корсу, закутанный в плащ — один нос торчал.

— Что, Корсу, замерз? Погоди, мы вот на север сплаваем, с ледяных гор на щитах нагишом покатаемся. Ух, здорово!

Корсу затрясся еще сильней:

— Ну и развлечения у вас там наверху. Меня однажды банщик окатил водой пополам с этим самым льдом — мало глаза не вылезли. Тебя, должно быть, на льдине зачинали.

— Позови-ка мне управляющего государственными землями, как бишь его, Торк?

Торк, веселый плешивый толстяк с умным проницательным взглядом, склонился в низком поклоне.

— Скажи-ка мне, управляющий, велика ли доля государственных земель?

— Велика, государь, но обрабатываются они крайне плохо, доход с них незначительный.

— Не боишься признаваться, ведь тебя за это вроде бы выгнать надо?

— Не боюсь, потому что знаю, кому говорю. Земли обрабатываются рабами, а значит, обрабатываются скверно. Рабы, как ты понимаешь, никак не заинтересованы в хорошей работе — приходится содержать огромный штат надсмотрщиков. Вся эта свора, набранная из уголовников, пожирает значительную часть и так небогатых доходов, поскольку числится государственными служащими.

— Что же, по-твоему, надо сделать, чтобы увеличить доходы от этих земель?

Торк почтительно склонился, пряча хитроватую улыбку:

— Не знаю, государь.

— Знаешь, знаешь, не заставляй меня подсказывать.

— Боюсь даже выговорить, государь. Выход небывалый, он вызовет острое недовольство крупных землевладельцев, они большая сила.

— Ну, тогда скажу я сам: надо земли отдать в аренду вольным землепашцам из лучших.

Управляющий с уважением посмотрел на него:

— Ты читаешь мои мысли, государь. Но есть опасения, что эти землепашцы, объединившись, вздуют цены на хлеб, которые и так высоки.

— Цены вздули землевладельцы, которые объединились уже давно. Арендаторы будут продавать свой товар намного дешевле. Вынуждены будут. Они полностью в наших руках — плату за аренду назначаем мы.

— А что делать с крупными? У них есть достаточно серьезные воинские формирования, их недовольство конкуренцией будет огромно. Кроме того, большинство наместников представляет их интересы.

— С наместниками я справлюсь. Если же латифундисты попытаются применить силу, мы объявим кому-то из соседей формальную войну, созовем ополчение и, таким образом, лишим этих господ силы. А затем разделаемся с недовольными в два счета.

— Воистину мудрое решение, государь. Приток дешевого хлеба оживит торговлю и позволит накормить народ.

— Теперь ты читаешь мои мысли, Торк. Этого я и хочу. Ступай, исподволь подготовь все тщательно. И никому ни слова. Придумай что-нибудь.

* * *

Кровь из жестоко изрубленного тела почти вся ушла в песок, покрывавший небольшую арену. Остались позади сначала бешеная ярость первой схватки, потом холодная злоба, потом отчаянное желание укрыться хоть как-то от безжалостных клинков и, наконец, полное равнодушие. Сморгу умирал. Сейчас возникло яркое ощущение полной свободы. Как в далеком детстве: проснешься ночью, тело неподвижно, а ты над ним легко потягиваешься и переворачиваешься в воздухе.