— И что вы хотите написать? — спросил шеф.

— Немногое. Прежде всего еще раз подтвержу официальное извещение о ликвидации всех из списка национальностей и ликвидацию всех, кто ликвидировал. Сотня лет стараний и поисков — это ли не повод, чтобы одним действием прекратить продолжающийся, уже в подсознании, поиск новых старых врагов среди избранного населения. Поиск происходит, вы это видели, и страх не ушел. А ведь именно с окончанием поисков мы и связывали все лучшее, ради чего уничтожали столько людей, не жалея ни их, ни себя. В свое время мы должны были остановить бессмысленное братоубийство, все межнациональные, межконфессиональные, вообще всякие войны. Мы избрали такой путь для единого человечества, страшный, кровавый, тягостный путь.

— Так вы не верите в него? — тихо спросил шеф.

— Я выполнял приказ тридцать лет. Я погубил тысячи жизней. Я предал свой народ и искал его представителей по всей земле. Я хотел бы объяснить причины, по которым стал тем, кем стал. И страхом перед собой, последним представителем издревле ненавидимого народа, и смертью своей, изгнал бы всеобщий страх, до сих пор довлеющий над миром.

— Вы расскажете о себе… или о своем народе?

— Я расскажу о себе как неотъемлемой части своего народа. Неизбежной части. Расскажу так, что мне не смогут не поверить.

— Ваш рассказ о неотъемлемости со временем вскроется — и тогда не покажется правдивым.

— Тогда он будет уже историей. Как и мой народ. Уйдет в прошлое, станет предметом изучения в школе на уроках истории и литературы, страницами учебников и хрестоматий. Поводом для раздумий, дискуссий, укоров и, быть может, сожалений. Но в любом случае он будет историей. И случившегося не поправить. Архивы собраны, прах развеян. Народов больше нет. Останется только их прошлое. А это вносит некоторое успокоение в мятущиеся души. Сожалеть об ушедшем проще, нежели сопереживать. Тогда можно спорить, изучая культуру и нравы, религию и искусство. Можно отмахиваться, можно восторгаться. И ни на что не будет ответа.

Шеф долго молчал, прежде чем кивнуть. Я продолжил:

— Люди устали от постоянного страха и оцепенения перед уничтожаемыми. Они кинулись в объятья друг другу, спасаясь от гнетущего кошмара. Они стремительно ассимилируются, так надеясь избегнуть заведомо миновавшей их участи — ведь они все еще верят в нее. Они стали едины в своих еженощных тревогах. Быть может, так и лучше, так правильнее, ибо, когда все едины, трудно представить себе новую гражданскую войну, новый геноцид. Один народ, одна культура, одна вера — в светлое завтра. Боги ушли вместе с нами, их создателями. Новое общество — оно верит в вечные ценности, в нечто возвышенное, в то, что было всегда и всегда останется. И их вера будет тем сильней, если они увидят меня, услышат мой голос и поймут мои слова.

Шеф покачал головой. И показал на стол, где по-прежнему лежала моя форма. Только на ней появились подпись, печать и код. Незнакомая печать и код. Наверное, того мужчины. Осталось только поставить подпись. Я продолжил:

— Последний представитель списка недостойных народов обращается к избранным и рассказывает о себе и о деяниях своих. И уходит. А затем происходит обретение нового правительства и празднование нового года, так удачно подошедшего к сроку. Год избавления от страха, год обретенных надежд и свершений. Первый год новой жизни.

— Хорошо, — наконец произнес шеф, все еще пребывая в раздумьях. — Напишите текст, я отправлю его советнику, а затем, если тот согласится, сделаем запись. Ваш дом уничтожен, сами понимаете, так что я могу обеспечить вас разве что диваном в соседнем кабинете.

Я благодарно кивнул. Шеф оставил меня. Я же принялся за работу, не дожидаясь официального согласия. Впрочем, оно не замедлило с появлением. Прошло всего несколько часов, и шеф сообщил о положительном решении. И, словно больной им, сел с бескровным лицом на стул, напротив своего стола. Теперь в его кресле сидел я.

— Тяжело даются эти дни, — после долгой паузы тихо сказал он. Затем поднялся и вышел. А я какое-то время сидел, глядя на опустевший стул. И лишь спустя несколько минут снова принялся писать.

По прошествии суток я отдал тщательно выверенный текст шефу. Он пробежал глазами странички, хмыкнул не то одобрительно, не то недовольно, но сказал, что на записи будет присутствовать сам ответственный секретарь по связям будущего правительства с общественностью. Из чего я сделал вывод, что мое решение одобрили на самом верху и, следовательно, препон не будет. Передавая слова секретаря, шеф внимательно следил за моей реакцией, а потом напомнил об упущенных десяти днях.

— Я и не хотел их, — ответил я, выдерживая его взгляд. — Мой мир мертв, а другого мне не дано. В самом деле, ни к чему видеть малую толику.

— Боитесь? — тут же спросил шеф. — Боитесь, что светлое завтра, которому вы посвятили жизнь, ради которого погрязли в крови, окажется несбыточной мечтой романтиков секиры и плахи?

Я помолчал. Шеф хотя бы обязан был не увидеть светлого завтра. У меня в этом отношении был крохотный выбор, так что мое решение уйти раньше, кажется, устроило нас обоих.