Отмеченные списком народы с течением десятилетий исчезали, растворялись в дыме бесчисленных крематориев, поначалу быстро, а затем все медленнее и медленнее. И тогда, чтобы выполоть народы списка до конца, появились мы, садовники мира, очищавшие его от тех, кто был привнесен в него, как это называется… в качестве козла отпущения всех грехов человеческих. И ликвидация самого последнего из них должна торжественно провозгласить наступление счастливого завтра. И оно, это завтра, не наступит, пока хоть один человек…

Так что теперь мир ждал только меня.

Самого последнего из самых последних.

Я вернул компьютер и чуть слышно спросил:

— Когда и как мне уходить? — Ни грусти, ни страха, ни сожаления. Тридцать лет такой работы притупляют любые чувства. Тем более в отношении себя.

— У вас есть право на последнее желание, — произнес мужчина, сидевший в кресле шефа. Я удивленно посмотрел на него. Он добавил: — Это последнее распоряжение нашего правительства. Оно касается только самого последнего. Вы, если захотите, можете просить даже отсрочки.

Я поднял глаза.

— И надолго?

— На десять дней, — ответил шеф, перебив мужчину. — Когда стало известно, что последним останетесь вы, я выпросил этот срок… Если вы захотите им воспользоваться.

Машинально я кивнул. Шеф открыл и закрыл глаза, подтверждая.

— А мне, простите, нам… все это время придется ждать впустую? — Это не вопрос. Это крик о помощи. Шеф молча посмотрел на человека в своем кресле. Лицо мужчины не изменило выражения, вот только слова слетали другие: — Простите, но я не готов получить такую отсрочку. Тем более правительство сейчас готовится к отчету о проделанной работе. Яд подготовлен, к завтрашнему вечеру все будут мертвы. Здания очищены, архивы перевезены, тела всех работников развеяны по ветру. А вы… вы предлагаете мне ждать еще девять дней? — И закончил изломанным голосом: — Когда все остальные…

Шеф просто смотрел ему в глаза. Долго смотрел. Наконец мужчина не выдержал и опустил взор.

— Может, позволите мне уйти? — тихо попросил он. — Работа закончена.

Шеф быстро посмотрел на него. Мужчина, даже не глядя на него, содрогнулся, точно в агонии.

— Мы с вами не должны войти в светлое завтра, существованием своим мы недостойны пребывания там. Мы работали не для себя, но ради тех, кто останется. Мы не должны осквернять землю своим присутствием, даже на лишние несколько дней. (А он из убежденных, подумалось мне.) Когда новое правительство присягнет на верность, я… Простите, я не смогу нарушить приказ.

Он оборвал себя и медленно встал. Все так же, не поднимая головы. Шеф разлепил губы, но ничего не сказал. Слова пришли с запозданием.

— Вы можете вывезти и упорядочить архивы, — медленно произнес он, глядя в окно. — Когда закончите, будете свободны.

Мужчина кивнул и, стараясь не выказать нахлынувших чувств, вышел, почти выбежал из кабинета.

— Простите моего помощника, он…

— Все в порядке. Я понимаю.

— Так на сколько дней вы хотите взять отсрочку?

Долгая пауза. Я подбирал слова.

— Даже не знаю. Понимаете, дурные мысли… Мне не полагается, но все же. Я бы хотел как-то помочь новому правительству. Оно ведь впервые за долгий срок будет проводить реформы, внедрять накопленные специально для него инновации, открывать заново многое, чего не было при нашей черной тирании. После двухсотлетнего перерыва мы позабудем о страхе и бедности, станем лучше, мудрее и счастливее, оставив тьму безысходности во вчерашнем дне истории.

Он кивал задумчиво. И оборвал резко:

— Не мы — они.

— Да, вы правы. Они. Но ведь я и хочу этого, чтобы грядущее завтра не затмилось новой черной тучей, подобной нам, чтобы они позабыли…

— Они позабудут.

— Я бы хотел проехать по континенту. Недолго. Насколько позволит отведенное время. Просто посмотреть, как изменился мир за прошедшие тридцать лет. Ведь я почти не видел его все это время.

Молчание.

— Да, вы правы, — шеф подошел ко мне. — Я буду сопровождать вас. И вы увидите краешек светлого завтра. Ведь вы этого на самом деле хотите?

Я ничего не ответил. Мы вышли из кабинета. Новое правительство принимало присягу через восемь дней после смерти старого, — таким образом, я мог бы застать один день его деятельности. Но по выходе из здания мне подумалось о другом.

И когда мы вернулись из путешествия, снова в этот же кабинет, через неделю после ухода, я поделился с шефом своими мыслями, что так волновали меня все это время.

— У меня осталось два дня…

— Три, — поправил шеф, но я покачал головой.

— Я хочу написать новому правительству свои соображения не как секретный сотрудник черной тирании, но как социолог. Если помните, именно эту должность я официально занимал в штате.