И он повел меня: сначала на лестницу, потом в коридор, бесконечный коридор, соединявший под землей два соседних здания и заканчивающийся дверью в кабинет шефа. Мужчина с горячими ладонями шел рядом со мной, чуть поотстав. Я никак не мог заставить себя посмотреть на него.

Коридор кончился. Мы вошли в кабинет. На столе шефа лежала единственная бумага, я тотчас узнал ее, эту форму, множество раз заполняемую прежде.

Мужчина сел на место шефа, мой начальник остался стоять у стеллажа с папками, за годы работы их накопилось великое множество. Не столько здесь, сколько в соседних кабинетах, переделанных в хранилища. И не только в этом, но и в других зданиях, в других городах, областях, государствах. Каждая бумага в папке означала человека. Каждая заполненная бумага означала закончившего свою жизнь человека, в чем он и расписывался собственноручно, если на то хватало сил, а кто-то, например я, ставил свой код, печать и убирал документ в папку. Каждая папка — двести пятьдесят ушедших жизней. Я оглянулся на стеллаж, чтобы счесть хранящиеся здесь ушедшие жизни, но, неспособный сосредоточиться, оказался бессилен.

Мысли вернулись к лежащей на столе форме. Она была заполнена, мне оставалось лишь расписаться. А скорее всего, этот мужчина с сухими ладонями, поставит свой код и печать как завершение моего жизненного процесса. Я неожиданно вспомнил, как сильно некоторые сопротивлялись предложению ознакомиться с верностью данных о себе и подтвердить прекращение жизни. Но большинство, особенно в последние годы, перечитывало и ставило подпись с деланным или необратимым спокойствием. Неизбежность процедуры не оставляла выбора.

Теперь уже и мне.

— Всё, — повторил я слова шефа, вернее, пробормотал чужим надтреснутым голосом. Или в этих стенах он просто звучит иначе? Я похлопал по крышке стола, но звука не было. Слишком слабо? На лбу выступила испарина. Мужчина, сидевший предо мной, не пошевелился, шеф также не тронулся с места. — Всё. Даже не верится, даже… — У меня свело горло, я захрипел. Мужчина, не поднимаясь, налил из графина воды. Зубы стучали о стакан, вода плескалась на костюм.

Через некоторое время немного полегчало.

— Вы правы, — тихо произнес шеф. — Даже не верится. Столько времени прошло. Вы оказались последним. — И тут же добавил: — Так получилось. Стечение обстоятельств. Возможно, знаковое.

Я поспешил кивнуть и повернуться к нему, как делал это всегда.

— Я имел в виду, — продолжал шеф, — что вы последний во всех списках. Не только на нашей территории, совсем. По всем пунктам. Более… — он выдохнул тяжко, словно сгружая с плеч непомерную ношу, именуемую жизнью, — никого не осталось. Дело завершено. Окончательно.

И сел на стул у вешалки, на который в прежние времена обыкновенно вешали зонтики.

В комнате воцарилось молчание. Мужчина подал мне портативный компьютер. Аппарат был легче зубной щетки, но рука дрогнула.

— Все данные, в том числе и о вас, внесены в Глобальную информационную сеть.

Я впервые услышал его голос. Он показался мне странным: смесь твердости и… даже не знаю, как сказать… тягостной грусти, наверное.

Я взял в руки компьютер. «Сегодня был закрыт последний подпункт, последнего пункта общего списка ликвидируемых национальностей, включавший в себя…» Я отмотал бегунок чуть назад по ленте новостей ликвидационного портала, ища список. Иронией судьбы моя национальность стояла там под номером пять. Только в отличие от времен тридцатилетней давности все строки вычеркнуты жирной красной чертой. Когда я приступал к работе, вычеркнутых национальностей было всего шестнадцать. Но за истекшие годы случилось много чего. И каждодневный труд двух немолодых уже людей, отдавших свои жизни ради этого списка и жизни еще тысяч и тысяч людей, — неминуемо подошел к концу.

Я просмотрел статистику. По каждой строчке — как баланс крупного предприятия: отчет и сумма. Актив неизменно сходился с пассивом. Актив — количество умерших своей смертью или получивших анкету. Пассив — те, у кого обнаружена искомая ДНК, включавшая в себя ген, ответственный за разрез глаз, цвет кожи, форму черепа, да мало ли что. Я не сильно смыслю в генетике, просто знаю, что подобное называется национальной идентичностью.

Кроме кода, в силе, особенно поначалу, были культурный и религиозный факторы. С объединением первого и исчезновением второго остался только фактор гена. Но он всегда был решающим, с той самой поры, когда медицина, разложив код ДНК на части, решила найти различия между людьми разных национальностей — если таковые способны будут в достаточной степени проявиться. Они проявились. Насколько я помню из истории, публикации поначалу вызвали возмущение. А затем… не скажу с уверенностью, какое из ныне исчезнувших государств первым решило «очистить ряды от неграждан» и составило список. Еще очень короткий. И стало, несмотря на давление соседей и мировых организаций, все утихавшее со временем, проводить политику в жизнь.

Впрочем, подобная политика проводилась еще раньше. Да во все времена истории. Ничего нового не было изобретено. Разве масштаб изменился.

Поначалу очистка от неграждан заключалась в депортации в сопредельные страны. Потом, когда депортировать стало некуда — соседи выставляли кордоны против беженцев, ловили и выдворяли назад, — началась ликвидация. Сперва стихийная, людская, затем массовая, государственная. Захватившая с течением лет и соседей, создавших свои списки.

С той поры стало обязательным для всякого живущего на земле, сдавать соскоб со щеки при получении документов в ЗАГСе, дорожной полиции или других подобных учреждениях. Сдавать на протяжении всей жизни — и тут уж никакое знакомство, никакая взятка не помогала исчезнуть. Акция устранения действовала до последнего устраняемого, сколько бы времени это ни заняло. Так было объявлено официально и усердно, сколько бы ни менялись правители, претворялось в жизнь. И если поначалу были споры и ссоры, бунты и попытки бегства, то впоследствии все утихомирилось.

Когда к носившейся в воздухе идее присоединились крупнейшие страны, заполоненные беженцами, бунты стали подавляться корпоративно, а бежать оказалось некуда. Через двадцать лет списки стран объединились — как и сами страны, отныне управляемые правительством, назвавшимся черной тиранией.

Историки утверждали, что все началось из-за опустошения запасов нефти. Богатейшие страны враз обеднели, пытаясь найти замену продукту, из которого делалось практически все. Бедные же соседи попросту не дали им этого сделать, заполонив их города и веси своими «негражданами», жаждущими незнаемых прежде прав и свобод — и денежных пособий, конечно. Они не просили, миллионные армии голодных требовали, устраивая погромы и теракты. Коренные жители отвечали тем же. И тоже требовали. Но невозможного — изгнания. Поиск виновника, как происходит всегда в таких случаях, и привел одного правителя к давно опробованной методе. К списку. И к объединяющей человечество идее, через которую только и можно, как казалось, увериться и выжить.