— Обо мне?

— Думаешь, эти, что у тебя живут, за нами пришли? Как бы не так. За тобой они да за девкой твоей. Баба твоя им без надобности — потому в ей Силы нет…

«Вот как…»

— Откуда такое?

— Кикимора сон видела. Приведут тебя — дадут им за это бабки. Это что?

— Все равно что деньги.

— А, гривны… — равнодушно протянул лешак. — Ну и чудной вы народ, человеки. Чего с них поль-зы-то?

— Каждому свое.

— То-то что свое… Ты-то кто будешь? Не наш… И не человек…

— Э, ты думай, чего говоришь, Старый! — возмутился я.

— А что тут думать, — ухмыльнулся мой волосатый собеседник, — был бы ты человек, ты бы нас на гривны менял. Ходил бы, серебром звенел. Пуль налил бы, вурдалачьи шкуры на шубу пустил.

— Чего ты знаешь о настоящих людях, — поморщился я, — говорю — не болтай без дела!

— Чего знаю, чего знаю! — обиделся лешак. — Много чего знаю! Не первый век по лесу хожу. Ладно, дело давай говорить. Главные там — два мужика, что в зеленом в крапину ходят. И тот, что стеклянный глаз на плече носит, тоже с ними. А Толстяк и Сопляк не в счет. Они, верно, и не знают, зачем их сюда взяли. Толстяк зелье пьет, а Сопляк темен, зелен и глух как пень. Берегини пробовали его пощекотать — даже не почуял…

— Ясно… — Я задумался. — Ну ладно. Благодарю тебя, Хозяин. Уйдут пришлые — в гости приходи.

Лешак захихикал:

— А как же! Приду, приду! Только ты уж бабу-то свою упреди. Ишь как она прошлый раз заголосила — весь лес седмицу в ушах ковырял!

Мы посмеялись немного, потом лешак дал пинка малому и вслед за ним соскользнул в речной омуток.

Размышляя об услышанном, я несколько отвлекся и поэтому не воспринял очередной шуточки своей драгоценной дочки. Честно говоря, я так ушел в себя, что не заметил бы лесовоза, пока бы он меня не переехал…

Кусты бесшумно раздвинулись, и мне на грудь обрушилось гибкое мускулистое создание в пятнистой шкуре и с кисточками на ушах. Повалив меня на землю, рысь с урчанием принялась облизывать мне физиономию.

— А ну, не дури! Драли тебя мало! — рявкнул я.

Отряхивая ладони, Машка встала с травы и протянула мне руку.

— Ладно-ладно. Еще пока сам могу встать. Но в следующий раз поосторожнее будь — так и ребра отцу переломать недолго. И вообще, в доме чужие, сколько раз говорил — не перекидываться на открытом месте…

— Опять ворчишь, папаня, — улыбнулась Машка, — тебе бы барсуком быть…

— Поговори у меня! Есть-то хочешь?

— Как дикий зверь! — радостно завопила моя дочь. — А что у нас?..

— Что, что… Кука с маком. Чего мать даст, то и будешь лопать. Пошли-ка.

Машка откровенно радовалась жизни. По дороге она то принималась рассказывать об институтских делах, то расспрашивала меня о делах нашего леса, то просто, разбежавшись, проходила десяток метров колесом.

— А что за гости в этот раз, пап? Телевизионщики? А как ты думаешь, мы с тобой хотя бы в «Новости» сгодимся? А из меня ведущая выйдет? А если со стриптизом?

В общем, дурачилась моя дочь вовсю. Я шел и улыбался, пока мы с ней не подошли к последнему повороту дороги, с которого виден дом. Тут я остановился и положил Машкин рюкзак на траву.

— Стой. Садись.

По команде «стой» Машка замерла с поднятой ногой, затем плавно приставила ее и без помощи рук села в позу лотоса.

— Отец мой, я вся внимание…

— Мария, в доме чужие, и приехали они не отдыхать. Глаз положили на лес и на нас, похоже. Поэтому приказываю: пока они не уедут, о нави даже и не думать. Запрещаю категорически. Все. Понятно?

Машка надула губы:

— Ну вот, я-то думала отдохнуть… Что мне теперь делать-то? На озере загорать? Спать до полудня? Книжки читать, что постояльцы твои наоставляли? Благодарю покорно…

— Мария, — не повышая голоса, сказал я, — это не просьба, это приказ. На этот раз положение очень серьезное. В этих хмырей кто-то вложил немалые деньги. Знаешь ведь — чего нельзя за деньги, можно за большие деньги. Потерпи немного, они уедут рано или поздно.

— …А чего нельзя за большие деньги, можно за очень большие деньги… — задумчиво проговорила Машка. — Слушай, чего им от нас надо? Чего они нас в покое не оставят?

— Почему, — машинально поправил я ее.

— Что — почему?

— Почему они нас не оставят в покое. Потому что за это платят. Телевидение — это место, где ходят огромные деньги среди немногих людей. Принципов у этих людей нет никаких. Вернее, один принцип: хорошо все, что смотрят. А смотрят то, что они показывают. То, к чему они приучили зрителей.

— Ну, батя, ты завелся… — вздохнула Машка. — Да знаю я это все. Ну ладно, постараюсь сидеть тихо, как мышка. О, идея! Может, мне в мышку пока перекинуться?