Двое моплахов с саблями за широким поясом подошли к лавке португальцев. Один их них нагнулся у двери, разглядывая, как устроен замок. Достал из сумки на боку узкий предмет, похожий на спицу, стал ковырять в двери.

— Вы что-то забыли здесь, почтенные? — спросил по-арабски Машаду, выходя из тени на освещенное место.

Моплахи отпрянули и схватились за рукояти сабель. Тот, что собирался вскрыть дверь, крупный человек с пышной бородой, злобно сказал:

— Я узнал тебя, мерзкий нечестивый кафир[16], притворяющийся мусульманином. Сторожишь, как преданная собака, порог твоих хозяев? Ждешь, когда тебе вынесут объедки?

— Ты напрасно оскорбляешь меня, моплах. Плохо, что ты не можешь отличить кафира от мусульманина. Я из Магриба[17]. Где тебе знать о таких?

— Ты лжешь, вонючий шакал! Я видел, как ты проползаешь в дом неверных и лижешь им пятки. Ты шпион и предатель.

— Отрубить ему голову! — воскликнул второй моплах, совсем юный, горбоносый воин в пестром тюрбане с концом ткани, опущенным на плечо.

— Повелитель Каликута, добродетельный раджа, не разрешил обижать чужеземцев в его городе. Почему ты самоуправствуешь и нарушаешь его приказ? — Машаду надеялся этими доводами изменить намерения воинственных моплахов.

— Твой раджа тоже неверный язычник, трусливая старая обезьяна… Он боится приплывших из ада франков. Мы сами, без его помощи, отправим их обратно в ад! — от ярости потеряв всякую осторожность, выкрикнул горбоносый и выхватил из-за пояса саблю.

В трех шагах от Машаду отделился, от темноты безмолвный Родригеш. Он положил правую руку за пазуху, вторую упер в бедро. Его поза с выдвинутой вперед ногой и дерзкая усмешка показывали моплахам, что здесь им никого не испугать.

— А вот и второй шпион, изображающий глухонемого… — Моплах в белой чалме тоже блеснул кривой саблей, готовясь к нападению. — Сейчас он, наверное, заговорит и придется укоротить ему язык.

— Проклятая гадина, — сказал по-португальски Родригеш. — Это я тебе отрежу язык…

Не понимая слов, произнесенных Родригешем, моплахи догадались об их содержании. Оба бросились на португальцев, которые сразу разбежались в стороны.

— Ты заговорил! Сейчас ты замолчишь навсегда! — скрипя зубами, пышнобородый напал на Родригеша. Бешеными взмахами сабли он стремился изрубить противника.

Родригеш попытался накинуть на смертоносную сталь свой пояс, но не рассчитал движения и сильно поранил левую руку. Он стал перемещаться, чтобы заманить врага в тень. Моплах поспешил за ним и, потеряв ясность зрения, рубанул наугад. Родригеш случайно запнулся за древесный корень, и моплах попал ему в живот.

Тем временем Машаду, ловко ускользая от горбоносого юноши, левой рукой полоскал в воздухе ярко освещенным белым платком. Неожиданно он оставил платок на настигавшей его сабле. Моплах в пестром тюрбане на мгновение остановился. Это мгновенное недоумение стоило ему жизни: Машаду тут же достал его кинжалом. И сделал прыжок в сторону пышнобородого, оказавшегося к нему спиной.

Моплах занес саблю, чтобы добить раненого Родригеша… Вдруг он выронил оружие, попятился и рухнул навзничь, потому что Машаду молниеносным ударом под левую лопатку пронзил ему сердце.

Машаду нагнулся к Родригешу, хотел его приподнять. Родригеш застонал, он лежал в луже крови. Моплах перерубил ему печень.

— Умираю… Возьми крест у меня за пазухой… — едва прохрипел Родригеш. — Все, прощай…

Наступила тишина, нарушаемая отдаленным плачем шакалов. Опять резко и неприятно вскрикнула птица, словно возвещая о конце смертельной схватки.

— Ну, что ж, судьба к тебе милостива, Дамиано, — пробормотал Жоао Машаду, забирая у мертвого Родригеша бронзовый крестик, две монеты и кинжал. — Тебя должны были повесить больше года тому назад. А ты ухитрился столько еще прожить и погиб в бою с неверными. Грехи нам всем отпущены при отплытии, так что дорога тебе прямо в рай.

Последнее Машаду буркнул себе под нос с явным оттенком сомнения и даже странной насмешки. Он быстро обыскал моплахов, добыл у них несколько серебряных монет. Потом тщательно завернул обе сабли в широкий пояс младшего моплаха. Огляделся зорко по сторонам и исчез.

Утром стража нашла трупы. Прибыли судейские чиновники. Спрашивали у живущих поблизости рыбаков и торговцев. Однако никто ничего ночью не слышал. Обращались к португальцам, потому что их лавка находилась рядом с местом убийства.

Раскладывая товары в лавке, Диого Диаш, приказчик, назначенный командором, объяснил спрашивавшим: из-за опасности нападения грабителей все его люди спали во внутреннем помещении, закрыв на засов двери. А входную дверь самой лавки тщательно заперли ключом. И, разумеется, ничего не слышали.

Монсаид, как мусульманин, подтвердил сказанное Диашем и заявил, что готов поклясться в том на Коране. Но и так было видно, что чужеземцы говорят правду.

Получив тела своих собратьев, моплахи ничего не могли понять. О злостных намерениях убитых они умолчали. Однако ясно видели: неверные, спавшие в своей лавке, тут ни при чем. Решили с прискорбием: на доблестных воинов, гулявших на берегу, напала ночью шайка свирепых разбойников, умертвивших и ограбивших двух смелых моплахов. Так и записали в листе для судейских чиновников. Откуда взялся труп глухонемого нищего бродяги, найденный поблизости и узнанный кем-то из местных жителей, вообще никто сообразить не смог.