— Айда подразним урусов, — и легко взлетел в седло аргамака.

У колодца всадники остановились и, не спешиваясь, стали задирать баб, набиравших воду. Молодой, масляно блестя глазами, дразнил крепкую голубоглазую молодку в расшитом кожухе:

— Эй, девка, поехали со мной. Любить тебя буду, золотом обвешаю, мясо каждый день кушать станешь, любимой женой тебя сделаю!

Та сердито сплюнула:

— Тьфу ты, нечисть, басурменин треклятый!

Подхватила ведра, но не ушла, встала в сторонке — разбирало любопытство.

Вылезшие из избенок мужики задумчиво смотрели на всадников, тихонько переговаривались.

Один из них могучий, кряжистый, с лицом словно дубовое корье, прищурил остренькие глазки:

— А знатная у кипчака сабля — вся в серебре. Да и кони на загляденье, вот бы продуванить. Филипп, ты сходил бы за рогатинами.

Филипп, здоровенная нескладная дылда, с красной, словно обваренной рожей и торчащими из-под пояркового колпака патлами, просипел:

— Сходить недолго, да ведь они ждать не станут — перебьют, как куропаток.

— Ништо, мороз здоровый, тетивы мигом полопаются.

— Эх ты, темнота. Сразу видно — пришлый. Они их в бараньем сале вываривают, никакой мороз не страшен. Да и у князя нашего семь пятков на неделе, да все разные. То воюет с ними, то братается. Намедни опять двух половчанок в наложницы привез. Тронь этих, завтра шкуру с тебя спустят. Давно ли Рюрик Киевский у Долобска нашему княженьке сала за шкуру залил, едва со своим дружком поганым Кончаком ноги унес.

Маленький мужичонка, утерев нос рукавом, проговорил с опаской:

— Вы бы, братья, того… Поосторожней. Дойдут до тиуна такие речи…

Филипп пренебрежительно глянул на него:

— Кроме тебя и донести некому. И прозвище у тебя верное «Болтай ногами», так и смотришь, как бы сбегать да нашептать на кого. Гляди, загнем салазки, света белого не взвидишь.

Половцы, заподозрив неладное, тронули коней. Молодой вытянул плетью деревенского дурачка Агашку, торчавшего посреди дороги, обернулся, крикнул:

— Травка подрастет — приеду за тобой, девка. Жди!

Захохотав, гикнул, и троица мгновенно исчезла в сполохах бешеной поземки.

Тогда въступи Игорь князь въ злат стремень и поеха по чистому полю.

Солнце ему тьмою путь заступаше;

нощь стонущее ему грозою птичь убуди, свист зверинъ вста…

Дубрава тонула в предрассветном сумраке. В верхушках деревьев осторожно пролетел ветерок, залопотали листья. Угасающие угли костра спрятались под пушистым пеплом, остро потянуло смолистым дымком. Высоко в ветвях неожиданно громко застонала горлинка. Часовой, опираясь на копье, охваченный тяжкой дремой, вздрогнул испуганно, поспешно протер глаза. На покатом лугу паслись стреноженные кони; коноводы, негромко переговариваясь, грелись кипяточком. Кто-то, со сна взлохмаченный, выбрался из груды спавших вповалку; спотыкаясь, поплелся за кусты, присел на корточки.

Под обвисшими сводами отволгшего за ночь шатра было душно и сыро. Человек, лежавший на узком топчане, похрапывал, потом скрежетнул зубами, застонал — тяжко, мучительно. Дернулся, просыпаясь.

Отодвинув полог, в шатер бесшумно проскользнул старый гридень Демьян, тронул лежавшего за плечо:

— Утро, княже.

Откинув овчину, князь тяжело поднялся с походного ложа; покряхтывая, намотал портянки. Демьян помог натянуть мягкие козловые сапоги. Накинул алое корзно, вышел. Втянул ноздрями влажный воздух.

Князь спал дурно, мучили тяжелые предчувствия. В голове шумело после вчерашней попойки, больше напоминавшей тризну. В гневе сжал кулаки, припомнив хмурые лица ближних бояр, племянника Святослава Ольговича, осторожные уклончивые речи черниговца Беловолода Просовича.

Демьян слил из кожаного ведра, тихо проговорил:

— Княже, сотник Трибор к твоей милости.

К князю шагнул рослый сотник из дружины брата Всеволода, ходивший на разведку брода. Холщовые порты и рубаха перепачканы илом и тиной. Небрежно махнул поклон, дерзко щуря светлые разбойничьи глаза, белозубо осклабился:

— Есть добрый брод, княже. К вечеру доберемся.

Сотник посинел от утреннего холодка, его заметно трясло. Небось, весь Оскол излазил. Игорь поморщился — распустил брательник любимчика. Вояка лихой, слов нет, но не по чину дерзок. Кинул Демьяну:

— Чару!

Трибор одним махом осушил чару крепчайшего меда — разгладилось лицо, повлажнели глаза.

Игорь, вздохнув, сказал:

— Ступай, поднимай сотню.

Трибор от избытка молодости, силы, подогретый медом, закинулся, заорал лешачьим голосом: