Я обходила один за другим пустынные коридоры. Кругом царила тишина. «Самый крепкий сон», — подумала я и напрягла слух. Впереди за дверью одной из кают слышались голоса. Затаив дыхание, я стала приближаться на звук. Дверь оказалась слегка приоткрыта, и я услышала совершенно отчетливо голос Адама, говорящего по-английски. Что-то щелкнуло в моем мозгу, и я стала понимать каждое слово, будто английский был моим родным языком.

— Я тебя умоляю, девочка моя шоколадная, не провожай меня и не подходи больше… Мы не можем быть вместе. Ты понимаешь меня?

— I love you… I love you very much. I want to die! I shall die without you, you see?[2]

Я поняла, что мой муж в каюте негритянки, и меня охватило бешенство. Я готова была растерзать их обоих!..

— Я люблю свою жену, мы собираемся завести ребенка. Спасибо тебе за райское блаженство! Поверь, я не хотел… ты лишила меня воли… я не виноват…

Жалкий лепет моего мужа остановил меня, готовую броситься к прелюбодеям. Уж Адам-то точно был прелюбодеем, изменщик! Но его слова почему-то растопили мое сердце, мой разум очистился. В эту минуту негритянка зарыдала и запричитала отрывисто на незнакомом языке. Я на цыпочках подошла ближе и заглянула в «глазок». Адам стоял спиной к двери, одной рукой держась за ручку, а в трех шагах от него, едва прикрытая ночной сорочкой, стояла на коленях эта девчонка. Красное платье на полу пылало, как костер.

— I love you! I don't want to live! — снова заговорила хозяйка каюты, а я стала мысленно переводить: — Это ты показал мне дорогу в рай! Больше ни один мужчина не коснется моего тела. Я буду беречь его, как святыню, оно будет хранить твои прикосновения…

Из моих глаз градом покатились слезы, и я, не чуя под собой ног, помчалась в свою каюту. «Боже, Боже, ну почему какая-то негритянка, совсем девчонка, умеет так любить, говорить такие необыкновенные слова!.. И кому, черт побери! Моему собственному мужу.

Да он недостоин такой возвышенной любви! По большому счету, он такой же чурбан неотесанный, как все». Я метала громы и молнии, и ревнуя, и завидуя. Обычно по утрам я не пила, тем более — в шестом часу утра, но тут моя рука сама потянулась к стакану с виски. Мягкое тепло мгновенно обволокло мой мозг, и мое тело бухнулось в кровать. Я прикрыла глаза и затаилась в ожидании.

Мой блудный муж не заставил себя ждать слишком долго. Он протиснулся в дверь как-то боком, вид у него был потерянный. Он подошел к кровати, опустился на колени и вдруг зарыдал. Я окоченела, перепугавшись до смерти. Моего мужа подменили! Он не мог издавать таких жутких звуков, не имел права! За десять лет нашей совместной семейной жизни он даже слезинки не проронил. Ни разу! О Боже, неужели он убил эту проклятую девчонку? Я решила сделать вид, что не в курсе его любовных похождений, и самым безразличным из своих многочисленных тонов спросила у этого Ниагарского водопада, низвергнувшегося передо мной:

— Что-то случилось, милый? Чего ради ты вскочил ни свет ни заря да еще куда-то отлучался?

Он поднял залитое слезами лицо, ошарашенно посмотрел на меня, пытаясь, по-видимому, решить: знаю я или нет и что именно. Вряд ли он прочитал ответ на моем лице, тем более что он обозревал мой римский профиль.

— Я не был на ужине… — промямлил мой муж.

— Поверь, ужин был не слишком хорош, и он не стоит твоих рыданий. — Я по-матерински потрепала его по мокрой щеке, хотя мне изо всех сил хотелось влепить ему пощечину.

«Ну, наглец! Ну, чурбан! Нашкодил, как щенок, да еще утешение захотел получить», — я стала усиленно распалять себя.

— Но я… не из-за ужина. Понимаешь, Валерия, случилось нечто серьезное… — Он умолк, подбирая слова.

Я насторожилась. Валерией он величал меня тогда, когда хотел сказать гадость, типа, почему я трачу слишком много денег на помощь всяким непризнанным гениям.

— Я… в общем, эта девчонка… ну, та, в красном платье… — Он не только спрятал глаза, но даже отвернулся в сторону, чтобы мое всевидящее око не испепелило его предательский взгляд. — Она заколдовала меня, черт, приворожила, она заманила меня хитростью в свою каюту и…

— Изнасиловала тебя? Ах ты, мерзавец! Она же без памяти влюбилась в тебя и отдалась тебе, а ты смеешь говорить про нее гадости!

Я вскочила с кровати и в порыве благородного негодования влепила-таки увесистую затрещину своему благоверному, то есть прелюбодею в настоящем. Он так и продолжал стоять на коленях, и мне пришлось наклониться, чтобы не промахнуться. Бедняжка потерял дар речи.

— Я предлагаю тебе развод, — с царственной щедростью заявила я. — Женись на своей темнокожей красотке, и рожайте себе черненьких чертенят. Мы можем прямо сегодня разъехаться по разным каютам, — великодушно добила я раненого.

— Но я же не люблю ее. Что за чушь ты несешь? Ты белены объелась? — Он затравленно огляделся и, конечно же, засек почти пустую бутылку. — Да ты пьяна!!! — обрадованно завопил он. — Детка, я так рад, что ты оказалась на высоте. Я всегда был уверен в твоем здравомыслии и самообладании. Клянусь, больше я ни шагу от тебя. Милосердная ты моя! Я люблю тебя одну! Прости, я проявил слабость, я поддался колдовским чарам, не преодолел искушения…

«Райское блаженство, райское блаженство…» — стучало у меня в висках. Лицо Адама стало расплываться, и я вдруг потеряла равновесие…