— Никакого предложения, называйте его ублюдком, говнюком, но только не Метикулезным. Он просто отброс. Ну, а кроме того, сменился босс, но методы остались прежними. Мы вместе пересмотрим все элементы дела, чтобы вы меня проинформировали. Я не хочу ничего упустить.

Он повернулся к Эйнштейну, затем к Амандье.

— Завтра вы двое, обыск в доме Эскремье. Нужно забрать документы отца, посмотреть, нет ли там еще какой-нибудь грязи, попытаться понять. Он был одиноким извращенцем или частью сети? Почему он хранил эти фотографии? Чтобы время от времени доставать их и дрочить, вспоминая былые времена? Он в последнее время причинял вред другим детям? Другими словами, он все еще был активным сексуальным хищником? Я знаю, что это будет непросто, но нам также нужно разобраться с этой историей о поджоге больницы, где он работал. Мы должны дать себе шанс найти его коллег, сопоставить имена с этими детьми.

Затем он указал пальцем на Глайва.

— Еще предстоят допросы, продолжаем. Я хочу, чтобы все было чисто, аккуратно, по категориям. А ты, Феррио, поближе присмотрись к матери. Мне плевать, что она плачет или лежит в депрессии в больничной койке. Заставь ее говорить. Она может рассказать тебе о прошлом: адрес, знакомые, коллеги мужа, все такое...

Амандье громко вздохнул.

— Мы сейчас на нервах. Не заваливай нас работой и дай нам немного передохнуть, ладно? Иначе все может плохо кончиться.

— Плохо кончиться? В смысле?

— Плохо кончиться, вот и все.

— У вас еще весь день, чтобы успокоиться. А ты, вместо того чтобы пить здесь вино, иди домой и ложись спать, посмотришь, как тебе будет лучше. С этого момента будем соблюдать правила.

Амандие показал ему средний палец, чтобы тот не видел. Шарко, все еще сидя, отбросил свою гордость и обратился к нему. Корсиканец великодушно проигнорировал его, и Франк горел желанием убраться из этого проклятого офиса.

— А я что, завтра что буду делать?

Сантуччи наконец-то обратил на него внимание, но так, как лиса смотрит на курицу.

— А, ты, новичок... Правда.

Он сделал вид, что думает. Ублюдок...

— Меня попросили присмотреть за делом пропавших. Броссар поручил тебе работу в архиве, если я не ошибаюсь?

Франк увидел, как в черных глазах его нового начальника заблестела радость. Глайв быстро достал толстую пачку листовок, лежавшую рядом с Минителем, и сунул ее в руки молодому инспектору.

— Он также поручил тебе раздать эти листовки.

Затем он обратился к Сантуччи:

— Это очень важно. На данный момент мы не можем найти никакой связи между Васкесом и Лампеном. Возможно, ее и нет, и они встретились случайно, но мы не можем отбросить эту версию. Нам очень поможет найти других адресатов книги Бодлера.

Глайв прервал возможные протесты, подталкивая Шарко к выходу.

— С завтрашнего дня ты обходишь все магазины. Учитывая площадь, которую нужно охватить, ты будешь заниматься этим два-три дня в районах Васкеса и Лампена, а также в окрестностях. Прочеши все, и скоро Париж не будет иметь от тебя секретов. Вернись к нам в хорошей форме. Мы все должны работать над этим делом. Давай, иди прими душ, тебе это нужно. Ты не единственный, кстати...
– Шарко схватил куртку и, прижимая к себе огромную пачку бумаг, вышел в коридор, даже не взглянув на своих коллег. Он был на нервах.

Глайв спас его и увлек прочь от вулкана, пока огонь не угас. У них вырвали часть семьи, и потребуется время, чтобы прийти в себя.

Франк жалел Тити. Он искал его на втором этаже, среди какофонии телефонов и факсов. Напрасно.

Выйдя на улицу, он повернулся к зданию и почувствовал щемящее чувство в груди. Он понял, что это место, где он оказался, 36, quai des Orfevres, было не просто престижным.

Это была кровавая арена.

Львиная яма.

Горячая вода брызгала ему на шею. Наконец-то. Франк поднял лицо к смесителю и с облегчением открыл рот, опираясь руками о плитку. Кровь из раны на пальцах ног струйкой стекала в слив.

Он уже два дня рыскал по улицам столицы. Раздал более пятисот листовок, а затем позвонил Глайву, чтобы сообщить, что закончит завтра. Уже будет суббота. Эйнштейн был в отпуске до 26-го, а Сантуччи дал им выходные — последние перед Рождеством.

Франк воспользовался этим, чтобы узнать о ходе расследования, и по тону следователя понял, что дело топчется на месте. Обыск у Эскремье не дал никаких результатов. Анализировали счета, телефонные звонки, но никаких новых зацепок не появилось.

Он отдернул занавеску душа, вытерся и посмотрел на свое отражение в зеркале. Настоящий труп. Он задался вопросом, как он будет выглядеть через десять лет, если будет так жить, и как ему удастся устроить личную жизнь, учитывая, что эта работа отнимает столько времени. Будет ли он возить детей в школу, как любой другой отец? Будут ли они все вместе ездить в отпуск, или всегда найдется какое-нибудь дело, которое разрушит их планы?

Он стоял минуту, не шелохнувшись. Каким человеком он стал? Эскремье умер из-за его халатности. Он еще помнил тот момент, когда на церемонии вручения дипломов клялся в верности, чести и преданности. Он не чувствовал себя достойным...