И ей это удалось. Вскоре обмен сообщениями перестал ограничиваться простым произнесением букв и цифр. Калеб комментировал ходы, угрожал, хвалил, когда она раскрывала свои планы. Джули сосредоточилась на том, чтобы ловко поддерживать разговор. Она благодарила его, льстила ему без перебора, иногда провоцировала. Когда ход был хорошим, дестабилизирующим, он входил в игру. Он принес с собой кресло, в котором иногда долго сидел, изучая игру. Он нервничал, поднимал голову, разговаривал с ней. Всегда о шахматах, конечно, но его язык становился все более развязным. В эти моменты он казался человечным. Он даже перестал приходить с оружием. С кровати, с которой ей запрещали вставать, Джули видела на шее кусок веревки, на котором висел пульт дистанционного управления. Это устройство было ее билетом на свободу.

Такие возможности не были бесконечными. Траскман был так же сосредоточен на шахматах, как и она, и в конце концов он снова станет лучшим из них. Он мог бы прервать партии без особой причины или вновь погрузиться в паранойю, которая подсказывала ему, что он не должен расставаться с пистолетом. Поэтому она должна была действовать как можно скорее. Но как? Наброситься на него? Она уже прошла через этот горький опыт, это не сработало. Если она не найдет что-то, чем можно ранить его, у нее ничего не получится. А она все тщательно осмотрела: кресло, стол, шахматную доску и даже внутреннюю часть раковины, но не нашла ничего достаточно прочного, чтобы ударить его и лишить сознания. Сетка кровати была слишком тяжелой, чтобы ее поднять. Джули не видела возможных решений, и это сводило ее с ума.

Однажды ночью рядом с ее кроватью затрещала рация, очевидно, кнопка другого устройства осталась нажатой. В темноте она ждала, когда он сообщит ей о своем следующем шаге, но слышала только дыхание. Траскман шмыгал носом... рыдал... Затем внезапно он издал длинный, бесконечный крик, который заставил ее кровь застыть в жилах.

Крик сменился звуком шагов по полу. После этого Джули услышала, как сдвигают стул и шуршат листы бумаги. Она встала. Прошла вдоль задней стены с рацией у уха. Он был прямо рядом, по другую сторону. Она была уверена, что он начнет писать. Что погрузится в мрачную атмосферу зловещей истории. Она слышала, как он бормочет, но его слов не было слышно.

Вдруг снова раздался шум сдвигаемого стула. Снова шаги. Хриплое дыхание. И голос взорвался, полный глухой ярости: - Ты слушаешь?.

Обычно он не слышал ни звука, пока она не нажимала кнопку. Но осторожность заставила ее быть внимательной.

– Ты слушаешь, сука?.

Дыхание становилось все громче. Звук прервался. Тревога. Джули поспешила выключить рацию и оставила ее рядом с шахматной доской. Она бросилась под одеяло как раз в тот момент, когда дверь открылась. Темная масса Траскмана обрушилась на нее. Вместе с сильным запахом алкоголя. Ошеломленная, Джули замерла, глядя на стену. Он отошел и вернулся с рацией в руке.

– Ты слышала, да?

Она вздрогнула, когда устройство разбилось о пол. Она невольно повернулась. Калеб направил луч фонарика ей в лицо.

– Что еще я могла сделать? — ответила она.

Лицо Траскмана исказилось от ярости. Он взялся за голову и зашатался. Джули должна была воспользоваться моментом, но не могла пошевелиться. Наклонившись над кроватью, ее мучитель казался огромным. Внезапно он ударил ее в живот с такой силой, что ей показалось, будто она взорвалась изнутри.

34

– ...затем мужчина с обнаженным торсом получает пулевое ранение. Он ранен нетяжело, поскольку пуля лишь слегка задела его руку. Довольно незначительное происшествие, о подобных которых можно прочитать каждый день, только в данном случае речь не идет о криминальной хронике.

За полчаса до этого Лизин и Роберт Ангер сели в углу бара.

Он потягивал свой второй джин-тоник, а она – второй кофе, чтобы оставаться в полной ясности ума. Атмосфера была уютной. Несколько пар в вечерних нарядах выпивали по бокалу перед тем, как отправиться на ужин в ресторан высокой кухни, расположенный в нескольких метрах от бара.

Ангер своими тонкими руками повернул экран компьютера к Лизин.

Он не был красив, но в этом человеке было что-то особенное. В частности, его голубые глаза придавали ему загадочный шарм.
– Это непрофессиональная фотография из серии «Aktion 37» под названием «Gewehrschiessen» («Стрельба из ружья»), которая была сделана в галерее Gagosian в Лос-Анджелесе в 1987 году, — пояснил он.

– Отмар Мёльцер позволяет своему сообщнику, вооруженному винтовкой .22 Long Rifle, выстрелить в него на глазах у пятидесяти ошеломленных зрителей. Художник падает, оставаясь в сознании, но окаменев от боли. На публику опускается бесконечная тишина, люди смотрят друг на друга, застыв, не зная, как реагировать. Они ожидали удивительного перформанса, но не до такой степени. В этот момент никто не шевелится, затем один из зрителей бежит на помощь Мёльцеру. И угадайте, что происходит?.

Лизин пожала плечами.

– Зритель останавливается охранником, которому Мёльцер приказал соблюдать главное правило: никому не трогать произведения искусства, в противном случае нарушитель будет привлечен к ответственности....

С самого начала встречи Лизин делала записи в блокноте, до конца разыгрывая свою роль.

– Почему он делает такое?, - – удивленно спросила она.
– Я имею в виду, почему он позволяет себя подстрелить из ружья?.

– Он считает, что эпоха, в которой он живет, скучна. Человек, перенасыщенный информацией, апатичен и ничто не шокирует его. В данном случае Мёльцер не только подвергает опасности свою жизнь – что он делал на протяжении всей своей карьеры, – но и поднимает вопросы о месте, которое заняло насилие в современном обществе. Акция существует уже более тридцати лет, но мне кажется, что она как никогда актуальна.