И еще одно обстоятельство сыграло свою немаловажную, даже решающую роль и повлияло на дальнейшие его действия.

Когда он еще раз более внимательно осмотрел тело, то поразился снова, до звона в ушах, потому что сейчас разглядел то, что не заметил с первого поверхностного взгляда.

Вадим, конечно, был знаком с анатомией алгойцев, того требовала война: врага надобно изучить, чтобы понять его слабые и сильные стороны, чтобы знать, как быстрее убить, уничтожить, успеть до того, как успеет он. И поэтому Вадим знал, что алгойцы, как и земляне, тоже двуполые. Вообще, существовало мнение, что когда-то потомки рептилий, каковыми и являлись алгойцы, на заре своей эволюции успешно занимались генетическими экспериментами и скоро превратились в тех, кого земляне и встретили на свою и их головы. Но о двуполости алгойцев Вадим как-то раньше не задумывался, не до того: в кибер-кресле штурмовика, с сенсорными перчатками на руках, с прицельной рамкой наведения перед глазами, когда сливаешься с машиной и мозгом, и телом, и душой, и сердцем, когда трясет от залпов скайгеров из круговой барабанной консоли, когда дух захватывает на бешеных виражах, когда глаза мечутся, считывая показания и выискивая цели, а мозг с помощью компьютера мгновенно просчитывает все варианты, — тут как-то не до анатомии противника, а больше до тактико-технических характеристик его истребителей-перехватчиков и штурмовых рейдеров. И тем сильнее подействовало на Вадима открытие того, что перед ним и не алгоец вовсе, а их женщина, алгойка. К тому же смертельно раненная. С гранатой. Женщина…

Вадим даже на некоторое время впал в ступор, настолько его сразило понимание того, что перед ним лежала женщина, ибо для него женщина и война не вязались изначально, ведь женщина — это жизнь, любовь, это праздник и счастье в конечном итоге. А тут?.. Грязь, кровь, пот, безысходность, грубая сила и инстинкты выживания, а в конечном итоге — кто кого. Представить в подобной обстановке женщину он просто не мог, не их это дело. Воевать — прерогатива мужчин, а не женщин, так уж у них на роду написано.

Постой, одернул себя Вадим, тупо приходя в себя, какая еще женщина, что ты выдумал? Самка, алтайская самка, а женщина — это у нас, у людей! А что женского в этом лице с матово-зеленой кожей с серым оттенком, будто припорошенной снегом вперемешку с пеплом, в этих пальцах с убирающимися, как у кошачьих, когтями?

Но подсознание упорно гнало и выталкивало на поверхность собирательный образ слабого и беззащитного существа, а в конечном итоге — собирательный образ женщины, и ничего поделать с этим он не мог, да и честно, не особенно-то старался. То, что она, алтайская женщина, нисколько не уступала в мужестве и силе духа алтайскому солдату, за которого он ее и принял сначала, надломило что-то и перевернуло в его сознании. И было кое-что еще, заставившее Вадима взглянуть на некоторые вещи совсем по-иному. Во-первых, тявка, доверчиво прижавшийся сейчас к этой алтайке. Никак не вязался он с образом коварного и жестокого врага. Вадим даже и предположить-то не мог, не то что представить, что алтайцы могут так же любить, ухаживать и нянчиться с этими животными. Совсем как люди. И во-вторых, совсем уж доконал Вадима тот факт, что перед ним оказалась не только, гм, женщина, но и вдобавок ко всему еще и врач или медсестра. Он только сейчас заметил у противоположной стены универсальную портативную медсумку; похожими пользовались и земляне, даже маркировка была такая же — алый крест на зеленом фоне, у алтайцев кровь ведь тоже красная. Он присмотрелся к ее одежде. Точно, как это он сразу не сообразил — стандартный мед-комбез с алым крестом на предплечье. Ну и ну! Осознание вот этих двух фактов било куда хуже, чем обух.

Вадим медленно выпрямился, оглушенный и растерянный. Сунул файдер в захват, сразу даже и не попав в каретку-зажим. Ну, дела!..

Первый порыв, чисто рефлекторный, был подняться и уйти отсюда к чертовой бабушке, и гори оно все синим пламенем! Порыв вспыхнул, погорел несколько секунд и угас. Потом пришло другое чувство — минутное отчаянье, а его сменила злость: ну почему именно с ним вечно что-то происходит, почему он вечно во что-то вляпывается?

То не сработала приемная камера на корабле-матке и в самый последний момент пришлось тормозить ходовыми двигателями, чтоб не влететь в шлюз на полной скорости и не собрать там все и всех в кучу; то у патрульного истребителя-перехватчика вдруг полетел кодовый блок опознания «свой-чужой» и только чудом они тогда не переколбасили друг друга; то на той неделе с шальным метеоритом разминулся буквально в мегасантиметрах. А теперь это! Раненая алгойка, да к тому же медик. А перед врачами Вадим преклонялся, потому что те сутками не уходили из операционных, делая все возможное и невозможное, чтобы вдохнуть в своих пациентов жизнь. А тут медсестра, которая сама нуждается в срочной помощи, а кто, кроме Вадима, сейчас может хоть что-то для нее сделать? Желание помочь подтолкнуло к решению сделать это. Ибо, что за решения без желания их принимать?

Однако Вадим никак не мог сдвинуться с места, он как бы раздвоился — тело находилось здесь, деревянное, чужое, а часть сознания, отвечающая за адекватное восприятие окружающего, была где-то далеко-далеко, выталкивая оттуда одни лишь видения, образы и эмоции: ту же жалость, сочувствие, картины операционных, суетящихся врачей и медсестер, боль и переживания. А посмотрел на тявку, и тоскливый, полный невысказанной печали взгляд умного зверька вдруг задел в душе какую-то остро щемящую струну, что, как эхом, отозвалась состраданием, а по-старому, по-русски, просто милосердием. Слово это, милосердие, как нельзя точно определяло внутреннее состояние Вадима. Решение пришло само собой.

Он, не колеблясь более, шагнул к стене, где стояла медсумка, отыскал «липучку» и отодрал верх. М-да, врач из него, как и десантник, никакой. Он растерянно смотрел внутрь и совершенно не представлял себе, для чего нужны все эти предметы, совсем, по его мнению, не похожие на медицинские… Так, но вот это инъектор, это уж точно. А вот еще целая обойма на боковой стенке. Он вытащил один и с интересом осмотрел. Похож на наши. Вадим достал свой, заполненный пентморфином. Говорят, убойная штука, боль глушит только так. Правда, самому использовать не довелось, Бог миловал. Он сравнил инъекторы — различия несущественны, да и дозы примерно одинаковы. Вадим некоторое время колебался, каким же воспользоваться, покосился на тело.

О пентморфине-то наслышан, а вот что в чужом инъекторе — поди разберись: толи стимулятор, толи обезболивающее, то ли вообще какие-нибудь глазные капли. Так что уж лучше свой, проверенный. К тому же на «матке» наверняка уже приняли сигнал: пеленг, обработка сетки координат, подъем дежурной спецгруппы, выброс в заданный квадрат, поиск объекта, то есть его — на все про все минут двадцать — двадцать пять, бездна времени, помереть — раз плюнуть. Он понятия не имел, что здесь произошло и каким образом она сюда попала; подсознательно Вадимом двигало одно — по-быстрому помочь этой медсестре, хоть как-то облегчить ее страдания, и вон отсюда, схорониться где-нибудь в другом месте, черт с ним, с этим подвалом и с этой алгойкой, все равно спасибо она ему вряд ли скажет, потому что, во-первых, без сознания, а во-вторых, у него самого просто порыв, которого он и сам от себя не ожидал, но о котором, вообще-то, не жалел. С позиций того же негласного кодекса чести, когда слабых, лежачих и женщин не бьют.

Война иногда делает нас милосерднее, чем мы есть на самом деле, и пусть человек — это бездонная емкость противоречий, но он проявляет сострадание к другим и потому еще, что сам в нем остро нуждается.

Вадим бросил чужой инъектор обратно в сумку и повернулся к алгойке.

Тявка лизал ее щеку, но, увидев направившегося к ним человека, отполз и положил морду на передние лапы, тихонько поскуливая. Вадим лишь покачал головой, в очередной раз дивясь сообразительности зверька, усилил накал фонаря и забыл о нем: он оказался лицом к лицу с алгойкой и буквально впился взглядом в это лицо: любопытство и неподдельный интерес пересилили все остальное.