— Аватар, или аватара, означает нисхождение бога, проще — перелицевание его в низшее существо. Среди древних богов только я такой фокус проделывал, чем горжусь. Наиболее удачными из девяти своих аватар считаю пастуха Кришну, царя Раму и вепря, на современном русском — кабана.

Передо мной сменили друг друга все три персонажа, но последний вызвал вопрос:

— К чему такое самоуничижение — внутри оставаясь богом, принимать звериную личину?

— Чтобы выполнить предназначение и совершить на Земле подвиги, а это в кабаньей шкуре делать однозначно безопасней — не сразу заметят. Мне уже тогда было понятно — среди людей лучше не высовываться. Если все же заметят, заподозрят, что массовые беспорядки инициирует свинья, схватят и приговорят к смертной казни через съедение, скрытый талант поможет сквозануть. Вернусь, отдышусь, и опять за свое. Без подвигов нельзя, иначе какой я Вишну.

Вроде прояснилось, однако не совсем. Получается, я должен буду подвиги на Земле совершать? С одной стороны, круто, с другой — не ощущалось в блеклом организме склонности к геройству. Переезд мог состояться со дня на день, а тут такая закавыка.

— Вишну, в чем фишка-то? Сбросить избыток энергии?

— Миссия аватара — выправление человеческой кармы, — синий бог завис, упер руки в боки, посмотрел как на нерадивого школьника, фыркнул и пропал.

Пришлось лезть в словарь. Узнал, если без погружения, что карма есть влияние совершенных действий на характер настоящего и последующего существований. Значит, что? Значит, человеку необходимо отвечать за свои поступки, иначе трындец, закрутит-завертит болезного колесо сансары. В суслика в следующей жизни перевоплотится или в дерево, не худшие, между прочим, варианты. По ходу выяснилось, что ни самому, ни с посторонней помощью человеку с кармой совладать не удалось.

Какая же участь ожидает меня среди людей? И вообще, почему я? У кого искать ответа, как не у старика Платона, — бегом к нему. Титан древнегреческой мысли в настоящее время истончился до тени, поселился с такой же тенью соплеменника Аристотеля в пещере, где они ведут мало кому слышимые заумные беседы. Мои почти прозрачные уши колышутся, овеваемые воспоминаниями о прохладном ветерке философской зауми. Досадно, в тот раз не было времени насладиться, поэтому перебил со всей возможной учтивостью:

— Платон, э, извините, не знаю, как вас по батюшке, я, понимаете ли, выбран посланником. Вы, я слышал, уже побывали?

— Побывал.

— Не соблаговолите изложить подробности?

— Соблаговолю.

— В смысле, как оно там?

— Хреново.

— А, извините, нельзя ли поконкретней?

— Нельзя.

Тень мыслителя отвернулась, дав понять, что аудиенция окончена, и отступила в темноту пещеры. Вредный старикашка, неприятный. Экая засада, до перемещения, может, всего ничего осталось. «Эврика!» — мысленно воскликнул я, вдохновленный содержательной беседой с древним греком, и понесся к Конфуцию.

Моя последняя надежда, в рубище, с посохом, босая, бесконечно шла по бесконечной пыльной дороге и мерцала — то явится со словами «Конфуций сказал», то растворится.

— Конфуций сказал: знаю, зачем пришел. — Вижу изможденное узкоглазое лицо с жиденькой бороденкой.

— Помоги, мудрейший.

— Не называй меня так. Ибо что есть мудрость? — Слышу лишь при ше петы ван ие.

— Тогда просто помоги. Только побыстрей.

— Конфуций сказал: тише едешь, дальше будешь, все суета сует, всяческая суета. Нет, это, кажется, не мои слова. Сядь, верзила, голову задирать неудобно. Слушай, тупица. Давным-давно, во времена политеизма, когда функции верховного божества выполняли Вишну, Зевс, Один, ты и пара-тройка других реальных пацанов, в воздухе, что называется, витала идея единого Создателя. На это еще знакомый тебе немногословный философ указывал, а он толк знал, недаром получил прозвище Божественный. Постепенно человечество в основной массе приняло идею единого Создателя, в распространении которой трудно переоценить роль еврейского народа, и таким образом вывело себя на новый виток развития.

— Ужасно интересно. А можно поскорей?

— Скоро только сам знаешь, кто родится. — Еле различимый шепот.

— Конфуций, уважаемый, многоуважаемый, пожалуйста, не исчезай.

— Конфуций сказал: все связано со всем, все есть часть всего. Человек незримо соединен с Создателем и зримо с нами, мы зримо соединены с человеком и незримо с Создателем. Ибо мы, миражи, булькающие в перенасыщенном бульоне человеческого сознания, всегда, в отличие от ходячих плотских тел, были, есть и будем послушны Его воле. Он же, возлюбивший людей в единении плоти и духа, удостаивает некоторых из нас чести быть выловленными из общего месива и награждает временным переселением к ним. Ибо по-настоящему мы жаждем одного — облечься в одежду из сухожилий, мышц и кожи. Ты жаждешь?

— Не знаю.

— Я знаю. Жаждешь.

— А кого вылавливают из бульона?

— Конфуций сказал: статуса посланника, или аватара, удостаиваются, как и раньше, древние боги, герои мифов и за особые заслуги Платон. Терминологический казус в том, что никто от вас никаких подвигов не ждет; напротив, чем спокойнее, тем лучше. Остальные, нестабильные, такой переполох могут учинить, век расхлебывать придется. Там и без них суматошно, сам удостоверишься.

— Как же нас выбирают?

— Лотереей.

— Как?

— Конфуций сказал: не тупи. Сам посуди: как иначе-то? Это же награда, а достойных много. У тебя что в лапе?

— Билет с открытой датой.

— Ну вот.

— И что потом?

— Конфуций сказал: вдень, какой неведомо, в никаком году ты полетишь в неизвестном обличье в неизвестную страну и останешься там до неизвестных пор.

— А потом?

— Потом вернешься и будешь тешить нас рассказами о своих наблюдениях за людьми. Тебе, везунчик, выпадет особая удача. Не знаю, как и когда, ноты увидишь свет.