— Барсик, иди ко мне, малыш!

Я прильнул раньше, чем звуковая волна попала в уши.

После обеда Леля вместе со мной присела на диван отдохнуть, Шура переместилась на кухню и загремела посудой, Митя физической оболочкой остался на стуле, Жора занял кресло, откуда, во избежание пленения роковыми глазами, включил телевизор, «посмотрим, что нам в новостях соврут, ххе». Пальцы побежали по кнопочкам пульта и чуть задержались на середине блокбастера «Аватар». «Ой, — раздался колокольчик, — мой любимый фильм». Жора обернулся на звон, но пленен не был, потому что и глаза, и вся целиком сноха перенеслись в заэкранье. Хозяин освободил кресло и присоединился к жене на кухне, а мы с ненаглядной без помех предались собственным наслаждениям.

Леля обладает даром молниеносного преодоления пространства и времени, который она применяет всякий раз, когда смотрит кино. Она телепортируется в разные эпохи, меняет пол, спасает несчастных принцесс, помогает справедливым мстителям, украдкой плачет, когда жалко, закрывает лицо ладонями, когда страшно, заливисто хохочет, когда смешно, а но окончании фильма, за невидимой волшебной чертой, в нелепом настоящем оказывается большая маленькая девочка. Своим двойственным состоянием она противопоставлена остальным знакомым мне взрослым — в сознании каждого человека с детства присутствует образная реальность, но не каждый остается Питером Пеном. Да, одно из основных отличий людей от нас, животных, наличие в их мозгах образов. Мы не рассказываем сказок, не придумываем сценариев, не сочиняем компьютерных стрелялок и бродилок, наши сны конкретны и однообразны: или на кого-то нападаем, или от кого-то убегаем (я непонятное самому себе исключение). Думаю, странное существо без смертоносных когтей и зубов, не умеющее быстро бегать, высоко прыгать и глубоко нырять, но способное управлять нами, наделенными этими признаками, силой своего необычного мозга, спасается созданием параллельных миров от себя самого. Параллельные миры — цветные музыкальные, мрачные наркотические, соблазнительные эротические, книжные, компьютерные, фантасмагорические — зарождаются в каком-то фрагменте человеческого мозга, затем, окрепнув, не только находят способ взаимодействия с обоими полушариями, но иной раз полностью их подчиняют. Такое впечатление, что люди, даже если не признаются себе этом, добровольно идут на заклание, предпочитая кайфовать в придуманных причудливых садах, а не протухать в тусклом реальном болоте. Или не совсем добровольно?

Аватар… Слово явно знакомое и смутно связанное со мной.

19 апреля, предрассветное марево

Я плыву в тростниковой лодке по Нилу, помогая себе веслом; по обоим берегам реки бродят гуманоидного вида создания, разнящиеся ростом и плотностью сложения. Моя страна — пантеон внутри общего человеческого сознания. Мы — фантомы, живущие и умирающие исключительно по воле людей, — кумиры, которые люди себе творят, которым поклоняются и которых низвергают, таким образом даря и отбирая наши жизни.

Здесь я рыжий кот, воплощение древнего верховного египетского бога Ра. Ростом велик, а вот плотностью тела не отличаюсь, потому как это напрямую зависит от человеческой памяти. Помнят люди кумира, чтут — он ровно такой, каким они его создали; забывают— материя наших тел истончается, пока не исчезает окончательно. Египтяне давно сменили веру, поэтому я тонок и кое-где даже прозрачен, но и они, и проживающие в разных точках планеты любители древностей, и специалисты периодически рассматривают мировую историю через аспект искусства, поэтому я существую.

Нил памяти людской, будучи связан непосредственно со мной, закончился, я причалил. Первым огромную лапу стискивает небольшой ладонью Владимир Ильич Ленин. Выглядит превосходно, бодр, в неизменной тройке, в кепке:

— Вег’нулись, батенька? Очень хог’ошо. Мы вас заждались. Упг’авились?

Не передать радости слышать этот картавый выговор, то мягкий, как сейчас, то с металлическими нотками, когда Ильич, заложив пальцы за жилетку, начинает ходить из угла в угол воображаемой комнаты, излагая мне очередную завиральную теорию. Ленин увлекается, я развлекаюсь, он зовет меня Амон, я его Вован, он со мной на «вы», я с ним на «ты», имею право, как-никак бог.

— Здравствуй, здравствуй. Все расскажу. Дай поздороваюсь со всеми.

Говоря со всеми, имею в виду двух противоположностей Ленину во взглядах на классовую борьбу, Джона Леннона и Махатму Ганди, тоже вполне себе крепеньких. Здесь между всеми фантомами царит миролюбие, однако не без пристрастности и взаимных симпатий, способствующих объединению в небольшие группы. В нашей тусовке никого не заботят внутренние механизмы сближения древнего бога со сторонником насильственных методов взятия власти, в свое время полагавшим, возможно не без оснований, что ее, власть, по доброй воле никто не отдаст, и пацифистами с их постулатами сатьяграхи, то есть упорства в истине не оружием, а несотрудничеством с властями и гражданским неповиновением. Периодически возникающие жаркие споры — надо же как-то развлекаться, иначе скучища — обычно завершаются под гитарные переборы Джона и его не исчезающие в небытии песни. Для встречи он выбрал мою любимую:

— Imagine there’s no heaven…. Хай, типа райский привет, чувак!

Ганди витиеват:

— Друг мой, отрада сердца моего, счастлив лицезреть тебя.

Оба при разности слога стараются не отступать от правил, которые предписывают сообщающимся между собой антропоморфам изъясняться на языке той страны, куда посылается аватар.

Впервые, к своему стыду, это слово я услышал от Ганди, хотя оно старинное, и мне, долгожителю с полинявшей оранжевой шерстью, подобало бы знать. Совсем недавно таких, как я, награжденных, называли посланниками, поэтому перед собственным путешествием для полноты информации решил поинтересоваться у Ганди, что он имел в виду. Фантом общественного деятеля направил меня с рекомендательным письмом к ментально близкому ему фантому бога Вишну.

Кстати, где он? Мог бы и осчастливить присутствием. Йогой небось занимается, уединился небось где-нибудь в позе лотоса… Точно, засек, за пальмой висит. Подкрадываюсь и гаркаю в ухо: «Намастэ, голубчик! Чакра не затупилась?» Фамильярность оправдана взаимной симпатией солнечных божеств, благожелательных к людям, я, правда, суровей, хотя все от времени поклонения зависит. На свой шуточный вопрос сразу получаю визуальный ответ: не предают индусы забвению любимого охранителя, синий цвет его кожи не выгорел до синюшного, черты не утратили ясности. Вишну вздрогнул от неожиданности, открыл глаза, недовольно нахмурился, но, увидев нарушителя медитации, просветлел ликом и заграбастал меня в объятия всеми четырьмя руками — «здорово, аватарище!», — чем оживил в памяти лекцию шестилетней давности. Я стоял тогда перед ним с поджатым хвостом, с рекомендациями от Ганди и заискивал; он энергично перебирал ногами по воздуху, помавал то верхними, то нижними руками и вещал: