Какая удача — спящий Жорин ноут на прикроватной тумбочке. Все записал, только раздробил для лучшего осмысления. Силы уходят. Знаю — издохну за порогом своих великих свершений. Мне не страшно. Пускай. Лишь бы они истинное утешение — спасительный свет вместили. Вместят ли? Не знаю. Исчезли в неизвестном направлении.

Жили-были дед да баба. И была у них курочка Ряба — Бог. И дал он им золотое яйцо — счастье. Основой счастья была любовь, основой любви — дружба, основой дружбы — безусловное доверие, иными словами — вера друг другу и Богу. Все старикам давала вера, кроме одного — свободы поступать каждому по своей воле. А иной раз так хотелось чего-нибудь эдакого! Не удерживались тогда дед с бабой, и ну колотить с досады по яйцу кулаками да молотками. Что ж, подумал Бог, тиран я, что ли, какой, дам им свободу. И послал своего полномочного представителя, оборотив его мышкой. Сработала мышка виртуозно — расколола яйцо на две половинки. И вылетели из половинок два вихря. Один вихрь оседлал дед и полетел на нем в лес, другой вихрь проник в бабу, и помчалась она по дрова. Дед в лесу то революции стал устраивать, то контрреволюции, то гей-парады организовывать, то войны обычные развязывать, то религиозные, то информационные. А баба знай дрова ломает — то у нее любовь такая, то сякая, то к мужчине, то к женщине, то разводы, то душевные травмы вплоть до психических расстройств. Убрали тогда дед с бабой свободную волю на время в закрома, попонкой прикрыли, сели на печь передохнуть и заплакали: хотели, дескать, как лучше, а получилось вон что. Смилостивился Бог над горемыками и пообещал им в утешение простое яйцо — закон. Как пообещал, так и исполнил — послал закон, чтобы, значит, разнузданную свободу в узде держать. Только утешение оказалось слабым, вовне закон частенько бывал что дышло — куда повернешь, туда и вышло, на внутренние же нестроения и вовсе не оказал никакого влияния. Касательно стариков, то вместе со слезами утекли из их душ простота, а из мозгов мудрость. Сидят теперь на печи два замороченных дурака из одной сказки — не ведают, что творят. А мышка-воришка приловчилась из их бедных закромов свободную волю тырить, не дай Бог совсем объест…

…хозяева, возбужденные внезапными переменами в Софии, за обсуждением этих перемен будут долго наводить порядок в гостиной, шебуршиться на кухне и придут в спальню почти под утро. Разбирая кровать, Жора наткнется на мое распластанное по клавиатуре ноутбука бездыханное тело и замрет от вида столь нестандартной смерти животного, как остолбенел в свое время его сын от красоты своей жены. Реакция Шуры будет чисто женской — она омоет слезами мой труп, добавив последние капли в переполненную чашу своего эмоционального терпения. Достигнув, так сказать, эмоционального дна, велит опечаленному мужу:

— Пойди принеси большой кусок целлофана, который мы на дачу собирались отвезти. Завернем кота и завтра, вернее сегодня, по темноте вынесем.

— Куда?

— На помойку. Куда ж еще? Что ж поделать… Откуда пришел, туда и уйдет…

…и в тот самый миг я вернулся — воплощение древнего огненного божества человеческих фантазий, плывущее в тростниковой лодке по великой реке.

Узнать о моих приключениях собралась такая уйма отчетливо и не очень видимого народу, что места на теплом песочке и мягкой травке большого круглого оазиса хватило далеко не всем, некоторые нечеткие свисали гроздьями с пальм. Ближний круг составили Ленин, Леннон и Ганди, но только потому что друзья, никакой дискриминации у нас нет, всеобщее равенство.

Я рассказал, в каком обличье жил, в какой семье, утаив во избежание избыточных реакций кое-какие подробности. Сопоставление форм животного и человеческого сознания, представленное в художественной прозе, возбудило любопытство туманных братьев Александра и Вильгельма фон Гумбольдтов. Зоолог и филолог затеяли на пальме спор по поводу эволюции человека в кота, распалились, устроили мордобой, в результате были сброшены с дерева и под улюлюканье изгнаны с веча.

Остальные проекции, вкурив новое знание, пребывали в прострации. В реальность всех вернул смотревшийся огурцом Одиссей:

— Я стараниями Гомера чуть хряком не стал, кроме того, вам известно, жил в таком обличье аватаром на ферме в Канзасе, но чтоб писателем заделаться… Ни фига себе.

— Ваша грубость, Одиссей, меня расстраивает, — смахнула слезинку перламутровая Мэрилин Монро, проконтролировав в раскладном зеркальце состояние ресниц. — Скажите, Амон, какие же выводы вы сделали из своего вояжа?

— Да какие выводы… Люди как люди… Шатаются…

— Как медведи?

— Как пальмы. Из стороны в сторону.

— Что же им нужно для устойчивости?

— Две вещи. Первая — закон.

— Похоже, краснобай, вы времени зря не теряли, — привстав, заметил с ревнивыми интонациями в голосе Карл Маркс, тряся со второго ряда бородой над впередисидящими.

— Он, — я доброжелательно улыбнулся, проигнорировав естественную ревность исследователя к исследователю, — дает возможность законопослушным гражданам чувствовать себя защищенными, заставляет нарушителей трепетать от неотвратимости наказания и таким образом позволяет среднестатистическому человеку стать устойчивее самому в себе. Проще сказать — больше справедливости вокруг, больше мира внутри, и — отсутствие равного для всех закона увеличивает в массах раздражение и злобу.

— Всех порешу к свиньям собачьим! — Одиссей побагровел, выпрыгнул на середину, выхватил меч, но был усмирен Мэрилин, которая, вздымая белое воздушное платье, бросилась к нему и прижала к себе. Утирая розовым носовым платочком льющиеся геройские слезы и сопли, «любимая актриса мира» нежно приговаривала: «Все хорошо, дорогой, успокойтесь». Отважный царь Итаки, вздрагивая, бормотал: «Жалко. Всех жалко».

Когда одних взбудоражившая, других растрогавшая сцена завершилась и платочек занял место в миниатюрном клатче рядом с другими дамскими штучками Мэрилин, я, приобняв Одиссея, обвел взглядом сборище:

— У нашего хитроумного друга взрывной темперамент, зато доброе сердце, совсем как у граждан страны моего пребывания. Добросердечность составляет основу человеческою фактора, позволяющего выстраивать межличностные отношения, поскольку они, граждане, в большинстве своем закону не доверяют. Межличностные отношения тоже, к сожалению, сбоят.

— Давай подробности! — принялась неистовствовать подогретая выходкой Одиссея часть толпы.

— Да нате — я тоже стал заводиться. — В нашем московском дворе зимой трактор, а летом поливалка по выходным начинают тарахтеть в семь утра. В восемь заканчивают. Если спокойно подойти, предположим, к трактористу и попросить отложить работу хотя бы до девяти, он может согласиться.