— Попал, значит, Митя в клещи?

— В сказку он попал! Застрял, витязь, на перепутье, словно перед камнем с надписью: налево пойдешь — посвятишь себя самореализации, и прощай семья, направо пойдешь — ждут тебя семейные узы, и прощай неповторимое взлелеянное «я», прямо пойдешь — скорее всего ничего не найдешь, а свалишься, богатырь, в яму несбычи мечт. В де, пам-парам, пре, пам-парам, ссу, пам-парам, ху!

Бегемот повалился на диван, задрыгал лапами и захрюкал так потешно, что я тоже невольно засмеялся и проснулся.

2 августа, под утро

Вернее, думал, что проснулся. С экрана на меня пялились, улыбаясь, Ленин, Леннон и Ганди.

— Друзья мои, как же я вам рад! Каким ветром вас сюда занесло?

— Вы ведь помните, достопочтенный друг, — начал Ганди, — что время, как и Нил, течет в наших глубинах не по-земному. Каждый призрак ощущает продолжительность своего существования без начала и конца. Мы живем в длящемся мгновении, а когда люди нас забывают, незаметно покидаем реальность их сознания. Надо ли говорить, сколь ценна при таком однообразии возможность общения с аватаром?

— Да кто б возражал! Так здесь-то вы как оказались?

— Очень пг’осто, — подключился Ленин. — Мы можем взаимодействовать с субъектом чег’ез сны. Забыли? Сон — ког’идог’, по котог’ому фантомы выходят на пг’ямой контакт с субъектом, котог’ый о них помнит или им поклоняется.

— Короче, ты нас помнишь, мы тебя тоже, и наше тебе с кисточкой, — завершил преамбулу Леннон.

— Честно сказать, друзья, вы вовремя, потому что я в смятении.

— Да, чувак, мы в курсе, Бегемот наезжает.

— Собственно, он не на меня наезжает, на моих близких. Сбивает их с толку и заставляет плясать под свою дудку.

— Что же вы, батенька, не бог’етесь? Не пг’отивостоите?

— Не противостою, потому что он буквально парализует мою волю.

— Все оттого происходит, достопочтенный друг, что вы тоже видите в своих подопечных — они ведь ваши подопечные, не так ли? — в основном плохое. Это объяснимо, поскольку отрицательные свойства у человека выпячиваются, тогда как положительные лишь приоткрываются, однако для вас никоим образом не извинительно.

Укор обидный. Не обращая внимания на мое огорчение, Ганди строго отчитал:

— От аватара в кошачьей шкуре, по-видимому, ускользнуло знание, присущее верховному богу Ра.

— Какое знание?

— Вспомните, — уже задушевно продолжил Ганди, — что, тысячелетия живя в человеческом сознании, вы наблюдали, как люди набивают себе мозоли на каменистой дороге, ведущей к свободе всех свобод — социальному равенству. В прошлом веке оно наконец наступило. По крайней мере в цивилизованных странах. И что же?

— Радио есть, а счастья нет, — брякнул Леннон.

— Да, Джон, имеется такое остроумное замечание у советского писателя Ильфа, несмотря на то что перебивать неприлично.

— Сорри.

— Какое радио есть? Какого счастья нет? — я окончательно запутался.

— Фишка в том, что хоть в нравах теперь все равны — мужики, бабы, белые, негры, министры, дворники, — внутренний расколбас никуда не делся. Усек?

— Усек. И что нам это дает?

— Дает, достопочтенный друг, понимание, что при всеобщей внешней свободе только истинная внутренняя свобода может сделать индивида по-настоящему счастливым.

— И как же индивиду достичь истинной внутренней свободы?

— Единственный способ, отрада наших сердец, — сообразовать свою волю с волей Создателя. В таком случае человек, с какими бы трудностями ни сталкивался, гарантированно получает помощь свыше для преобразования просто внутренней свободы, если таковая у него имеется, в свободу истинную.

— А если того… не сообразует?

— Да что ты, чувак, никак не врубишься? Правильно тебя Конфуций тупицей назвал. Если не сообразует, то кранты. Подчинит себе Бегемот твоих корешей, и потопают они, самостоятельные, прямиком в распахнутые объятия матрицы.

— Что, неужели пг’ямо в кинокаг’тину бывших бг’атьев Вачовски? — проявил неожиданную осведомленность Ленин.

— Ну, не в буквальном смысле, Владимир Ильич, — поспешил успокоить Ганди. — Вряд ли человечество поработят высокоразвитые шланги с проводами и все люди превратятся в эффективных менеджеров с лицами без мимических морщин.

— Тогда получается, что они как бы поедут в автомобиле, из которого сами же убг’али подушки безопасности, — на лице Ленина отразилась крайняя степень озабоченности.