И вот это всё, по-вашему — действие, способное привести к критическому дисбалансу энергий? Серьёзно?

Ответом мне было ослепительно-голубое пятно чистой лазури, раскрывшееся в куполе туч, несмотря на непрекращающийся дождь. Да ещё как будто похлопывание по плечу.

Ответ получен.

Впрочем, девчонку было жаль, а судьи вызывали у меня изрядную долю раздражения. Особенно вон те, обладающие дарами — пусть и небольшими, но достаточными для того, чтобы понять, что травница не лжёт.

Ярче всего светился епископ — охристо-лимонным. Манипулятор и интриган, все свои усилия положивший на карьеру.

Тускло отблёскивал местный барон, похожий на хмурого зубра — серо-стальной, поставивший всё на грубую физическую силу.

А вот кто не вызывал никакого желания разглядывать её хоть сколько-то долго — это его жёнушка, от которой, кстати, как раз и несло приторно-душной сладостью. Аура её показалась мне столь же тошнотной, как её духи — кричаще-розовая похоть и маслянисто-жёлтая, примитивная хитрость. В совокупности напоминало нарыв, смотреть мерзко. Не исключаю, что травница лечила барона и в процессе (уж нечаянно или намеренно — не буду гадать) вызвала у него определённого рода желания. Это по понятным причинам не понравилось супруге, гуляющей от барона во все стороны (тут к бабке не ходи), но и его из кулачка выпускать не желающей. Баронесса вполне могла написать жалобу епископу — а тот и обрадовался возможности провести показательное мероприятие (а, быть может, и возродить славные традиции полувековой давности).

Бургомистр городишка, как и читающий монашек, тоже имели слабое свечение невыразительного коричневого цвета. Старательные исполнители. Очень старательные. Настолько, что всякое собственное мышление давно усохло и отвалилось. Но увидеть ложь они тоже могли! Если б захотели…

По краям помоста сидело ещё несколько местных дворян, вовсе не одарённых. Да и не посмели бы они сказать слово против своего сюзерена.

Вот вам и справедливый суд.

Что же касается того, что призывать меня в такой ситуации — всё равно, что стрелять из пушки по воробьям — до того мирозданию не было никакого дела. Я был рядом. И я мог решить проблему.

Что ж.

Я вздохнул ещё раз, получил очередной мягкий толчок между лопаток в качестве прозрачного намёка и двинулся вперёд. Люди передо мной расступались, словно сдвигаемые невидимым клином. Дождевые струи шарахнулись в разные стороны, подобно отдёрнутым половинкам полога. Но под ногами продолжала чавкать жидкая грязь. Каждый шаг отдавался в ушах противным чмаканьем, ехидно напоминая: «Что бы ты ни делал, я всё равно останусь здесь. Грязь вечна. Грязь непобедима…» И грязь была права.

Впрочем, пусть род людской сам решает проблемы своего неустройства. Меня волнует другое.

Я неторопливо поднялся по ступенькам, скучающе оглядел помост. Так.

— А ну, вали отсюда! — испачканная маслом лапища стражника пихнула меня в грудь.

Да, так мне пришлось его заметить. Недолюбливаю быдло любых сословий. Это уж моё, личное. Я недобро улыбнулся:

— Не на-а-а-адо этого делать, — ласково протянул я. — Хорошенько подумай, прежде чем ещё раз ко мне прикоснуться.

— А чё будет-то, а?! — стражник замахнулся ещё раз. С оскалом зубовным и с намерением. И даже успел коснуться. И, может быть, даже успел удивиться, когда его рука начала рассыпаться пеплом. Хотя на этом его лимит везения был исчерпан. Кучка серого пепла осыпалась в лужицу на краю помоста. Ничего, там в нижних сферах сейчас не очень заняты, найдут кого-то из дежурных.

Тишину разрезал визгливый крик монашка, остервенело принявшегося нарезать рукой священные круги напротив моей физиономии. Стало нестерпимо скучно.

— Ну давай. Озари меня. Да я и сам могу…

Я размашисто изобразил солнечный круг… который неожиданно (не для меня, конечно же) засветился и повис в воздухе, а затем поплыл в сторону усердного служителя церкви, заставив его с испуганным подвыванием скатиться с помоста. Я развернулся к навесу:

— Сожжения не будет. Она не ведьма. Да, собирала травы. Лечила. От поноса, лихорадки, чем вы ещё там страдаете… Сами же к ней слуг засылали? — Тут некоторым достало совести смутиться. — В колдовстве и связях с нечистью неповинна. — Я обвёл знать тяжёлым взглядом: — Вы все это знаете. И ты знаешь, — это уже епископу, — и вы тоже знаете, — в последнюю очередь — толпе.

Площадь словно накрыло ватным колпаком. В ответ не раздалось ни единого слова — только сбитое растерянностью или страхом людское дыхание. О, ещё шелестел дождь.

— Ты свободна, — повернувшись, я ткнул пальцем в сторону столба, который тотчас же рассыпался пеплом. Девушка, не выдержав веса цепей, упала. Да в рот мне ноги! Надо было сперва с цепями разобраться! — Да расточатся узы твои!

Металл оков на глазах начал покрываться ржавчиной и опадать рыжими хлопьями. Я видел, что даже там, где сохраняется внешняя тонкая оболочка, внутри остался лишь прах, и стоит только… Девушка с трудом шевельнулась, и остатки цепей осыпались кучками ржавой пыли. Рядом уже суетился тот пацан. Брат.

С епископа первого спало остолбенение, и привычный к проповедям голос загрохотал гневом:

— Да кто ты такой?!!

Я усмехнулся:

— Неужели непонятно? Ну смотри… — Из голубого окошечка неба, прямо сквозь льющийся дождь, хлынул поток света, высветив за моими плечами два крыла, похожих на сплетения молний в грозовых тучах, каждое метров по тридцать в размахе. Вспышкой света осияло площадь. Люди инстинктивно прикрыли глаза руками. — Достаточно?

— Но почему?! Почему? Почему мы молимся месяцами, годами — и ничего?! А тут!..